Сказ о Кове-кузнеце

   В аравийской пустыне живет царевич Заххок. Оборотень Эблис совращаетего. Заххок убивает родного отца и овладевает троном. После этого Эблис, обер-нувшись поваром, вновь предстает перед Заххоком и соблазняет его лакомымияствами.

И молвил Заххок: “За такое старанье
Что хочешь проси, обещаю заране”.
А повар ему: “Благосклоннейший царь,
Да будешь ты счастлив и ныне, как встарь!

К тебе мое сердце пылает любовью,
Твой лик мне приносит и жизнь и здоровье.
Скажу я по правде – желание есть,
Боюсь одного – велика будет честь.

Прости мне мои дерзновенные речи,
Хотел бы я облобызать твои плечи!”
Когда услыхал эту просьбу Заххок
(А умысла беса постичь он не мог),

Промолвил: “Твоя да исполнится воля!
Кто знает, какая дана тебе доля”.
И, выслушав дэва хитрейшую речь,
Дозволил коснуться лобзанием плеч.

Мирволил он бесу, как близкому другу,
Ему благодарен он был за услугу.
И тотчас же бес под землею исчез,
Никто не запомнит подобных чудес!

О горе! Из плеч поднимаются змеи
И, черные, вьются вкруг царственной шеи.
Что делать Заххоку? Срезает он змей…
Но тут не конец еще сказке моей.

Вновь черные змеи, как ветви на ивах,
Растут на плечах, столь доселе спесивых.
Немало сходилось искусных врачей,
Немало велось многомудрых речей:

Какие заклятия будут полезней,
Как лечат царей от подобных болезней.
Эблису быть оборотнем нипочем,
И он обернулся ученым врачом.

И молвил царю: “Дело трудное, ясно!..
Что змей убивать и калечить напрасно?
Их нужно кормить, ублажая едой,
Иначе не справишься с лютой бедой.

А пища для змей – всем известно от века -Одна лишь и есть: это мозг человека”.
Скажите: чего же хотел сатана,
Зачинщик неправедных дел, – сатана?!Быть может, он думал: “Заххоку внушу я,
Чтоб он обезлюдил всю землю большую”.

   Заххок послушался Эблиса и стал приносить в жертву змеям мозг юно-шей: только это успокаивало змей.Вскоре Заххок во главе большого войска вторгся в Иран, сверг и казнилцаря Джамшеда. Семисотлетнему царству справедливости наступает конец.В стране воцаряется гнет и произвол. Малолетний сын Джамшеда – царевичФаридун – скрылся. Вся страна в страхе. Но неспокоен и Заххок. Он знает, чтоможет явиться Фаридун, законный наследник престола, и тогда – конецЗаххоку,

Так думой о недруге, о Фаридуне,
Томился Заххок, ждал забвения втуне.
Уныло согнулся прямой его стан – Смертельной боязнью был царь обуян.

Однажды, воссевши в палатах на троне
Из кости слоновой, с алмазом в короне,
Созвал отовсюду он знатных вельмож
(На них не надеяться – так на кого ж?)

И рек, обращаясь к любимым мобедам:
“О вы, что привыкли к боям и победам!
Есть в мире противник один у меня,
Об этом все шепчут средь белого дня.

Врага я и слабого не презираю,
А с грозной судьбой никогда не играю.
Мне войско огромное нужно теперь.
Чтоб не было невозвратимых потерь,

Из пери и дэвов хочу я собрать
Несметное войско, великую рать.
И вы мне поможете в том, без сомненья.
Я долго терпел, но не стало терпенья.

Теперь же составить посланье пора
О том, что я сеял лишь зерна добра,
Что были мои справедливы законы,
Что я правосудью не ставил препоны”.

Хоть были вельможи правдивы, но страх
Сковал слово правды на рабьих устах.
И нехотя все подписали посланье,
Покорно исполнив тирана желанье.

И вдруг во дворце прозвучал в этот миг
Молящий о помощи, жалобный крик.
Немедленно позван был к трону проситель,
Поставлен меж знатных. И молвил властитель,

Нахмурившись, словно о чем-то скорбя:
“Поведай нам, кто обижает тебя?”
Тот крикнул, земли под собою не чуя:
“Зовусь я Кова, правосудья ищу я!

Я с жалобой горькой к тебе прибежал,
Ты в сердце вонзаешь мне острый кинжал.
Когда ты неправды и зла избегаешь,
Зачем ты на гибель детей обрекаешь?

Шах, я восемнадцать имел сыновей, -Один лишь остался под кровлей моей.
Оставь мне последнего, шах бессердечный,
Души не сжигай мне разлукою вечной.

Скажи: в чем виновен я, мрак разгони,
А если невинен – меня не вини.
О, сжалься над бедной моей головою,
Не дай мне поникнуть иссохшей травою!

Ты видишь, как старость согнула меня,
Ослаб и качаюсь, от горя стеня.
Прошла моя молодость. Где мои дети?
Ведь крепче, чем с ними, нет связи на свете.

Есть мера и край у обиды и лжи,
Причину насилья поведай, скажи,
Коль есть у тебя для злодейства причина.
Оставь мне, властитель, последнего сына.

Простой человек я, смиренный кузнец,
Не лей на меня раскаленный свинец!
Ты царь наш, хотя и в обличье дракона,
Нельзя же казнить без суда и закона!

Семи поясов ты земных господин – Зачем же тебе и последний мой сын?
Настала пора посчитаться с тобою, – Да будет весь мир нашим правым судьего!

Быть может, покажет наш праведный счет,
Зачем для меня наступил сей черед,
И я осужден был доставить покорно
Сынов моих мозг для змеиного корма”.

Заххок изумленно смотрел на Кова,
Впервые такие он слышал слова…
Последнего сына отцу возвратили,
Осыпали ласками, всласть угостили.

А после изволил Заххок приказать,
Чтоб дали посланье Кове подписать.
Едва лишь прочел он, как в гневе великом
Старейшин смутил он неистовым криком:

“Вы – беса подножие! – крикнул кузнец. – Вы совесть изгнали из ваших сердец!
Идете вы в пекло дорогой прямою,
Он души окутал вам ложью и тьмою.

Не дам я свидетельства, не подпишусь,
Тирана жестокого не устрашусь”.
Так молвил он и, трепеща возмущенно,
Посланье порвав, растоптал исступленно

И с юношей-сыном ушел из дворца,
И долго звучал еще голос отца…
Тут льстиво к царю обратились вельможи:
“Властитель земли, ты, что всех нам дороже!

Не смеет над царской твоей головой
Дохнуть ветерок даже в день грозовой, – Зачем же ты речи внимал своенравной?
Зачем же ушел он с почетом, как равный?!

Посланье – союз наш с тобой – разорвал.
Мятежник! Тираном тебя называл!
Ушел он, исполнен обиды и мести,
Душой – с Фаридуном-царевичем вместе.

Гнуснее безумства не видывал свет,
Подобного не было в мире и нет.
Неведеньем нас, повелитель, не мучай
И нам объясни сей неслыханный случай!”

“Послушайте, – царь отвечал им, – друзья,
Вам дивное диво поведаю я:
Едва появился кузнец на пороге
И крик услыхал я, в невольной тревоге,

Как тотчас в палате, где столько добра,
Железная встала меж нами гора.
Когда ж заломил он в отчаянье руки,
Удар ощутил я и вздрогнул от муки.

Не знаю, что ждет нас, мы – рока рабы,
Неведомы предначертанья судьбы”.
Кузнец между тем у дворца, разъяренный,
Базарною шумной толпой окруженный,

Взывал к правосудью, народ поднимал,
И каждый горячим реченьям внимал.
Он кожаный фартук сорвал непокорно
(Тем фартуком он прикрывался у горна),

На пику надел и подъял его вверх,
Чем всех предстоящих в смятенье поверг,
Подъял, точно стяг, и пошел, восклицая:
“Эй, люди, как вы, почитаю творца я!

Внемлите же: кто Фаридуну не враг,
Кто хочет повергнуть насилье во прах,
Тот пусть, не страшась, поспешает за мною
Туда, где нет места палящему зною.

Бегите! Зачем вам дракон Ахриман?
Создателю мира враждебен тиран!
А бедный мой фартук сослужит вам службу,
Сказав, где найдете вражду или дружбу”.

Был ведом Кове Фаридуна дворец,
И толпы повел справедливый кузнец.
И вот – из палат молодого владыки
Навстречу летят дружелюбные клики…

А кожаный фартук взял царь молодой,
Сочтя своей доброй, счастливой звездой,
Убрал его римской парчою на диво,
Узор из камней подбирая красиво,

И поднял, как лунный блистающий диск,
Как башню надежды, мечты обелиск.
Назвал его: “Знамя Ковы”, и отныне
Все стали простой поклоняться святыне.

С тех пор каждый царь, восходящий на трон,
Наследник издревле носимых корой,
Кузнечному фартуку нес приношенья:
Алмазы и жемчуг, шелка, украшенья.

И знамя Ковы зацвело навсегда, – Так ночью, как солнце, блистает звезда.
К звезде устремились усталые вежды,
Для мира она – воплощенье надежды.

Мать Сухраба Тахмина узнает
о смерти своего сына

И к Тахмине пришло известье в дом,
Что умер сын, заколотый отцом.
От всех – в своем покое – в отдаленье
Она рвала одежды в исступленье.

Бушуя, как небесная гроза,
Не слезы – лили кровь ее глаза.
Она вопила в муке, и стонала,
И волосы с корнями вырывала.

Она огонь велела разложить
И волосы свои на нем спалить.
“Ты, сын, сказал: “Иду на бой! Мне верь ты!”
И я надеялась. Но где теперь ты?

Мой дух, бессонный взор витал мой там
И вопрошал: “Где сын мой? Где Рустам?”
Я думала, что, счастлив неизменно,
Как солнце, ты проходишь над вселенной,

Что ты искал отца, нашел его…
Ждала, чтоб ты домой привел его!
Не чувствовала даже я, что там,
В степи чужой, тебя убьет Рустам,

Что он не дрогнет сердцем пред тобою,
Перед твоею светлой красотою.
День ясный мой померк, поник во тьму.
Кого теперь я, сын мой, обниму?

О, кто разделит скорбь мою со мною?
Ведь нет тебя! Я от тоски изною!
Увы, чертог пустынен, мертв мой сад…
О сын, поник мой дух, померк мой взгляд!

О богатырь, с какой пошел ты силой
Искать отца, а встретился с могилой.
Ты нес в душе любовь, надежду, честь, –
И мертв ты! – Горя мне не перенесть.

Пред тем как обнажил Рустам кинжал,
Что ж ты мой знак ему не показал?
Что в руки талисман ему не вверил?
Быть может, ты, мой сын, в него не верил?

Что ж я с тобЪю не пошла тогда?
Всех нас тогда бы минула беда!
Меня Рустам бы издали заметил,
Узнал бы и с любовью нас бы встретил.

Не обнажил бы стали исполин
И не убил тебя бы, о мой сын!”
И так она стенала и рыдала,
Что всякая душа ей сострадала.

При виде исступленья Тахмины
Все были мукой за нее полны.
И были так сильны ее страданья,
Что рухнула царевна без сознанья.

И вот, едва в себя пришла, опять
Она о сыне начала рыдать.
Роняла слезы над убитым сыном
Кровавые, подобные рубинам.

К коню Сухраба подошла она,
Коня за шею обняла она
И в грудь его и в морду целовала.
Она, казалось, разум потеряла.

И слез ее кровавых ток стекал,
Возле копыт коня блестя, как лал.
И, обнимая, как дитя, одежды
Сыновние, взывала: “Нет надежды!”

Велела принести доспехи, меч,
И лук его, и украшенья плеч.
И, в кровь лицо ногтями раздирая,
Вновь причитала, сына вспоминая:

“Вот меч твой, шлем, кольчуга, вот твой щит!
А ты где, сын мой милый? – Ты убит!”
Аркан его велела с булавою
Принесть и положить перед собою.

Мечом Сухраба в отблесках огня
Велела хвост отрезать у коня.
Все золото с коней сняла она,
И все дервишам раздала она.

Ворот не отпирать она велела,
Сухраба трон убрать она велела.
Разрушить приказала светлый зал,
Где он перед походом пировал.

И черные завесы, как туманы,
Царевна опустила на айваны.
Сама одеждой синей облеклась,
От близких и от мира отрешась.

И день и ночь в тоске была она.
Едва лишь год и прожила она,
И умерла, тоски снести не в силе.
И тут – конец печальной старой были.

Семь подвигов Исфандиара

Первый подвиг

Исфандиар убивает волков

Речений скатерть расстелив, дихкан
О старых подвигах повел дастан.
Вином наполнив золотую чашу,
Гуштаспа вспомнил – быль седую нашу;

Как Руиндиж сломил Исфандиар,
Как путь ему указывал Гургсар.
Когда Исфандиар из Гумбадана
Примчался, он разбил полки Турана.

На Руиндиж он двинулся потом,
Гургсара взял с собой проводником.
В глухой степи дорога разветвилась,
И войско на привал остановилось.

Исфандиар вина подать велел,
Стол накрывать, певцов позвать велел.
Костры перед шатрами запылали.
Вожди за шахским ужином предстали.

И повелел миродержавный шах,
Чтобы Гургсара привели в цепях.
Подряд четыре чаши дал Гургсару.
“Пей, раб злосчастный! – он сказал Гургсару,

Коль мне свою судьбу поручишь ты,
Корону и престол получишь ты.
Ответь мне правду и живи беспечно, –
Я весь Туран отдам тебе навечно!

И я тебя, когда Туран возьму,
К блистающему солнцу подыму!
Детей твоих и близких не обижу,
Я возвеличу их, а не унижу.

Но я тебя предупреждаю все ж,
Что всем вам – гибель, если ты солжешь.
Д изрублю тебя мечом вот этим,
И горе родичам твоим и детям!”

И отвечал трепещущий Гургсар:
“О благородный муж Исфандиар,
Ты поступай согласно чести шаха!
Всю правду я скажу – не ради страха”.

И царь спросил: “Где Руиндиж? Ведь он
От нас, я знаю, очень отдален.
Дорога не одна туда, их много…
Скажи: какая лучшая дорога?

0 Руиндиже все поведай нам –
Как укреплен и сколько войска там?”
И отвечал Гургсар: “О свет вселенной,
Мой царь Исфандиар благословенный!

Чтоб войско к Руиндижу привести,
Отсюда мне известны три пути.
Одним путем – три месяца идти,
Другим путем – два месяца почти.

Путь первый – по долинам населенным,
Возделанным и щедро орошенным.
А путь второй – в два месяца. На нем
Для войска пропитанья не найдем.

Пески… Ни пастбища, ни водопоя,
Ни места для привала и покоя.
Есть третий путь – кратчайший. На коне
Его проскачешь за семь дней вполне.

Но там таятся волки, львы, драконы…
Пет от чудовищ этих обороны.
Там некой злобной ведьмы волшебство,
Она страшней дракона самого.

Кто б ни попался ей, она уносит
За облака, потом на землю бросит.
Там леденящий холод снежных бурь,
Там крыльями Симург мрачит лазурь.

Кто этот путь пройдет, тот в день восьмой
Вдали увидит замок пред собой.
Войсками полон, выше темной тучи
Возносит башни Руиндиж могучий.

Вокруг него, шумна и широка,
Как море, разливается река.
Арджасп, когда он замок покидает,
На корабле реку переплывает.

Ни в чем извне нужды в том замке нет,
И он осаду выдержит сто лет.
Там нивы, и плодовые деревья,
И мельницы, и на горах кочевья”.

Исфандиар словам Гургсара внял,
В раздумье время некое молчал,
Сказал: “Должны мы двигаться поспешно.
Путем кратчайшим мы пойдем, конечно!”

Гургсар ему: “Пытались люди встарь
Семь подвигов свершить, о государь.
Все, кто доныне тем путем ходили, –
Богатыри – там головы сложили”.

“Пойдешь со мною, – молвил Руинтан, –
Увидишь: буду я как Ахриман.
Ответь, с чем мне придется повстречаться,
Чтоб я сперва обдумал: как сражаться?”

Гургсар сказал: “Сначала, средь песков,
О славный муж, ты встретишь двух волков
Самца и самку, в гневе неуемных,
Как два слона, могучих и огромных.

У них рога растут на лбах крутых.
Львы в ужасе бегут, завидя их.
Слоновым бивням их клыки подобны,
Сильны они, неукротимо злобны”.

Гургсар умолк. И увели его
В цепях туда, где стерегли его.
А царь в короне кеев бирюзовой
Велел пустить по кругу чашу снова.

Когда светило мира поднялось,
И покрывало тьмы разорвалось,
И утро бодрое над спящим станом
Походным загремело барабаном,

Сел на коня могучий Руинтан
И радостно войска повел в Туран.
Лишь переход полдневный миновал он,

Бывалого советника призвал он.
Советник тот – Пшутан премудрый был –
Душа, и страж, и око ратных сил.
И царь сказал: “Что ждет нас – я не знаю.

Тебя главою войска назначаю.
Я не хочу людей ввергать в беду;
Вы стойте здесь, а я вперед пойду”,
У вороного подтянув подпруги,

В степь выехал он в боевой кольчуге;
Погнал коня, на смертный бой готов.
И вот вдали заметил двух волков.
Чудовища, увидев Руинтана,

Громаду мощных плеч его и стана,
.Навстречу мужу медленно пошли,
Как два слона, два стража той земли.
На лук могучий тетиву надел он,

Как кровожадный лев, на них взревел он.
В двух Ахриманов ливень стрел пустил,
Смертельно их – без промаха разил.
От жал жестоких, застревавших в теле,

От ран глубоких волки ослабели.
И царь возликовал в душе своей,
Увидев поражение зверей.
Напал на них, отвагою кипящий,

И обнажил индийский меч блестящий;
И головы чудовищ отрубил,
Ручьем кровавым землю затопил.
И он сошел с коня, закончив битву,

Чтобы Йездану вознести молитву.
Сначала место средь камней и скал
Не залитое кровью отыскал.
В слезах, с душой предвечному открытой,

Пал на колени воин знаменитый.
Сказал: “О правосудный судия!
Тобой силен и возвеличен я.
Ты, на путях добра руководитель,

Ты дал победу мне, миров зиждитель!”
Когда Пшутан и войско подошли,
Они царя молящимся нашли.
Увидев подвиг, полны изумленья,

Богатыри стояли в размышленье.
Воскликнули: “Мы сами назовем
Исфандиара волком и слоном!
Храни, предвечный, пахлавана мира!

А без него ни войска нет, ни пира!”
Уж вечер тени над землей простер,
Мужи воздвигли царственный шатер.
Постлали скатерть. Кубки заблестели.
Князья вокруг царя за ужин сели.

Второй подвиг
Исфандиар убивает льва и львицу

Был опечален, огорчен Гургсар,
Что поразил волков Исфандиар.
Вновь привели его к престолу шаха,
С лицом в поту, дрожащего от страха.

Три чаши царь велел ему подать.
Спросил: “Что можешь ты еще сказать?”
И отвечал Гургсар: “О многославный
Владыка с львиным сердцем, муж державный!

Здесь не бросай ты вызова судьбе!
Здесь лев и львица встретятся тебе.
При виде их кровь леденеет в жилах,
Сам Ахриман их поразить не в силах”.

И рассмеялся царь, и молвил он:
“Эй, нечестивый, чем ты устрашен?
Услышишь завтра, что мечом скажу я!
Увидишь, как обоих уложу я!”

Когда сгустилась тьма и пал туман,
Исфандиар в поход свой поднял стан.
Повел войска, во тьму глубокой ночи
Вперяя налитые кровью очи.

Вот солнце, разгоняя облака,
Взошло, одето в желтые шелка.
Увидел муж долину меж холмами,
Усеянную белыми костями.

И там Исфандиар с войсками стал
И так Пшутану мудрому сказал:
“Пойду один. Войска с тобой оставлю.
А я в бою меча не обесславлю”.

И он в долину львиную вступил
И мир для сердца львиного стеснил.
Вот перед ним явились лев и львица,
На мужа устремились лев и львица.

Разящий меч блеснул, самец упал,
И грива обагрилась, как коралл.
От черепа до задних лап могучих
Разрубленный – он пал в песках зыбучих.

Тогда рванулась в бой подруга льва,
И отлетела зверя голова,
Как мяч, от богатырского удара,
И кровь обрызгала Исфандиара.

Сошел к потоку; с тела и лица
Отмыл он кровь и восхвалил творца:
“О правосудный! Весь я пред тобою!
Ты хищников сразил моей рукою!..”

Войска в ту пору близко подошли.
Огромных видят львов – в крови, в пыла,
Полны восторга, мужа восхвалили,
“Поистине велик он!..” – говорили.

Вот, завершив молитву, Руинтан
К шатрам своим вернулся в царский стан.
И засияла скатерть золотая,
Чредою блюд и чашами блистая.

Третий подвиг
Исфандиар убивает дракона

Вновь привели на пир Исфандиара
В цепях железных злобного Гургсара.
Три чаши царь налить ему велел.
Когда же Ахриман повеселел,

Спросил Гургсара пахлаван вселенной!
“Что завтра ждет меня? Скажи, презренный!”
Ответил тот: “О милосердный шах,
Пусть ненавистник твой падет во прах!

Не устрашась волков и львиной пасти,
Ты одолел великие напасти.
Но завтра ты предайся божьей власти,
Надейся на свою звезду и счастье.

Тебя беда такая завтра ждет,
Что все былые беды превзойдет.
Дракон дорогу дальше охраняет,
Он вдохом рыб из моря извлекает.

Огонь из пасти извергает он.
Скале подобен телом тот дракон.
И если ты отступишь, благодетель,
Позора в том не будет – бог свидетель.

Ведь если путь окружный изберешь,
Сам будешь цел и воинов спасешь!”
А шах: “Кругом ли, прямо ли пойду я,
Тебя в оковах всюду поведу я!

Увидишь сам – свирепый твой дракон
Моей десницей будет истреблен!”
Умелых плотников найти велел он,
К себе в шатер их привести велел он.

Повозку приказал соорудить,
На ней мечи и копья утвердить.
Сундук железный с крышкою добротной
К повозке той приколотили плотно.

Вот двух коней ретивых привели
И в тот возок диковинный впрягли.
Сел Руинтан в сундук, для испытанья,
Погнал коней, как по стезе ристанья,

И, радостный, он повернул назад,
Проверивши премудрый свой снаряд.
Меж тем померкло небо, ночь настала,
Вселенная чернее зинджа стала,

В созвездии Овна взошла луна,
Вступил завоеватель в стремена,
Повел полки… И утро с небосклона
Блеснуло, и поникли тьмы знамена.

Броню и шлем Исфандиар надел,
Блюсти войска Пшутану повелел.
Опять играющих могучегривых
В повозку запрягли коней ретивых.

Сел царь в сундук, тугие взял бразды,
Погнал упряжку, не страшась беды.
Колес тяжелых гром дракон услышал,
И ржание, и лязг, и звон услышал.

Он поднялся, как черная скала.
И от него на солнце тень легла.
Кровавый взор горел безумьем гнева,
Дым вылетал из огненного зева.

И это страх, и это ужас был,
Когда он, как пещеру, пасть раскрыл.
Не дрогнул дух могучий Руинтана,
Во всем он положился на Йездана.

Визжали кони, бились что есть сил.
Дракон коней могучих проглотил.
Он проглотил коней с повозкой вместе
И с сундуком, скрывавшим мужа чести.

И тут мечи дракону в пасть впились,
И волны черной крови полились.
Мечей из пасти изрыгнуть не мог он,
Теряя кровь, жестоко изнемог он.

И брюхом пал на землю он без сил.
Тут воин крышку сундука открыл,
Свод черепа дракону сокрушил он,
Мечом на волю выход прорубил он.

Мозг раскрошил ему Исфандиар.
Вставал от крови ядовитый пар,
Взор омрачая и тесня дыханье.
И пал могучий воин без сознанья.

Когда Исфандиар упал во прах,
Пшутана охватил смертельный страх.
Со стоном, обливался слезами,
Он поспешил к нему с богатырями.

Все к месту боя полетели вскачь,
В смятенье подымая вопль и плач.
На темя шаха розовую воду
Струил Пшутан, взывая к небосводу.

Исфандиар вздохнул, глаза открыв,
Сказал: “Не плачьте! Я здоров и жив,
Но, задохнувшись, рухнул, как убитый,
От испарений крови ядовитой!”

Как пьяный, будто предан забытью,
Он встал, шатаясь, и сошел к ручью.
В потоке с головы до ног омылся
И в чистые одежды облачился.

Долени пред Йезданом преклонил,
Создателя в слезах благодарил.
Он молвил: “Разве я убил дракона?
Ты мне помог, мой щит и оборона!”

И воинство в восторженном пылу
Творцу вселенной вознесло хвалу.
Но горем омрачился дух Гургсара,
Узнав, что спас творец Исфандиара.

Четвертый подвиг
Исфандиар убивает ведьму

Разбили близ реки на берегу
Шатры на зеленеющем лугу.
И царь созвал носителей кулаха.
И поднял чашу, славя шаханшаха.

Велел в цепях Гургсара привести,
Велел ему три чашн поднести.
Пил их Гургсар, сдержать не в силах стона.
И царь, смеясь, напомнил про дракона.

Сказал: “Эй ты, презренный! Где же он –
Вчерашний мной поверженный дракон?
Что завтра я страшней дракона встречу?
С какою злою силой выйду в сечу?”

Сказал Гургсар: “О царь, пускай всегда
Тебя хранит высокая звезда!
Войдешь ты завтра в некий край счастливый
И с ведьмой встретишься сладкоречивой.

Она сгубила сонмы ратных сил,
Но ей никто вреда не причинил.
Захочет – в море обратит пустыню,
Затмит над миром солнца благостышо.

Ту ведьму Гуль зовут, мой славный шах.
Страшись запутаться в ее сетях!
Ты не кичись пред небом благосклонным.
Довольно и победы над драконом”.

Ответил царь: “Эй, наглый раб тщеты!
Что завтра будет, сам увидишь ты.
В петлю я эту ведьму взять сумею,
Хребет у ведьмы я сломать сумею!

Бог укрепит в моей деснице меч –
И голова слетит у Гули с плеч!”
…Вот красные надело одеянья
И закатилось солнце мирозданья.

Царь поднял войско, снарядил обоз,
Повел людей в поход при свете звезд.
Шли ночь… И вот уж над земной чертой
Блеснул им шлем рассвета золотой.

Когда Овен, как яхонт, засветился,
Дол, как весна, смеющийся открылся.
В поход Исфандиар сбираться стал.
Сосуд вина и золотой фиал,

Тамбур сереброструнный взял с собою,
Готовясь будто к пиру, а не к бою.
Сел на коня и въехал, словно в рай,
В благословенный и цветущий край.

Тюльпанами лужайки красовались,
Деревья над ручьями наклонялись.
В зеленой чаще он сошел с коня,
Где по камням родник бежал, звеня.

Он сел и чашу осушил сначала.
Когда же сердце в нем возликовало
И пламя потекло в его крови,
Под свой тамбур запел он о любви.

Так пел Исфандиар-мироискатель:
“Отрады мирной не дал мне создатель!
Всю жизнь в походе я, всю жизнь в боях.
Львы и драконы на моих путях.

Одни труды – ни радости, ни холи,
И от любви и счастья нет мне доли!
Пусть утолит мне сердце вечный свод,
Пусть мне подругу милую пошлет!”

Из чащи ведьма песню услыхала
И видом как цветок весенний стала.
Сказала: “В сети мне попался лев.
Желанье счастья в сердце, а не гнев”.

Под чарами пленительной личины
Сокрыв свой облик мерзкий и морщины,
Она тюрчанкой стала, скажешь ты,
В сиянии волшебной красоты.

Стан – кипарис; как мускус, черен волос;
Лицо, как солнце; птичье пенье – голос.
Ланиты, грудь – цветущая весна.
Внезапно вышла к витязю она.

Увидев пери, шедшую из чащи,
Он громче заиграл, запел он слаще.
Он пел: “О вечный, правосудный бог!
Ты сам – в горах, в пустынях мне помог.

Я пел о пери, я взывал о милой,
О счастье в жизни трудной и унылой.
И ты открыл мне милосердья дверь,
Ты гурию мне въявь послал теперь”.

Он чашу налил ей вином старинным,
И нежный лик ее зардел рубином.
Но у него, – что ведьма не ждала, –
С собою цепь заветная была.

Пророк Зардушт, Гуштаспа одаряя,
Цепь эту вынес из пределов рая.
Цепь из небесной стали, как аркан,
Стянул на шее ведьмы Руинтан.

Внезапно ведьма львом оборотилась.
За меч он взялся, помня божью милость,
И так сказал: “Хоть гору сокруши –
Ты безопасна для моей души.

Хоть тигром зарычи, хоть пой по-птичьи,
Вот меч – явись мне в подлинном обличье”.
Глядит – старуха мерзкая в цепях,
С лицом, как сажа, в белых сединах.

Мечом взмахнул он, ведьму обезглавил,
Траву и меч кабульский окровавил.
Едва он ведьму замертво поверг,
Как в полночь ясный небосвод померк.

Завыла буря, туча навалила
И черной тенью ясный день затмила.
Сел муж в седло, на стременах привстал
И, словно гром ревущий, закричал.

Вновь посветлело, и Пшутан явился
И делу пахлавана удивился.
“О достославный шах! – воскликнул он. –
Что пред тобою – ведьма, лев иль слон?

Будь вечно счастлив, радуйся, живи!
Весь мир нуждается в твоей любви!”
Огонь рвался из темени Гургсара
При вести о делах Исфандиара.

Пятый подвиг
Исфандиар убивает Симурга

И преклонился пред лицом творца
Носитель славный фарра и венца.
В той чаще он шатер велел разбить
И скатерть золотую расстелить.

И старшему из стражников суровых
Сказал: “Веди заложника в оковах!”
Угрюмого, с поникшей головой
Гургсара царь увидел пред собой.

Вина велел открыть источник красный.
Три чаши выпил вновь Гургсар злосчастный.
Сказал Исфандиар: “Ну, кознодей,
Взгляни, что стало с ведьмою твоей!

Ты видишь – голова ее чернеет
На дереве? А ведь она умеет, –
Ты говорил мне, – светлый день затмить,
Пустыню может в море превратить…

Скажи: какое завтра чудо встречу,
С каким врагом готовиться на сечу?”
И встал Гургсар, отдав царю поклон,
И отвечал: “Эй, ярый в битве слон!

Бой предстоит тебе – былых труднее,
Врага ты встретишь всех иных грознее.
Увидишь гору в тучах и во мгле
И чудо-птицу на крутой скале.

Симург та птица, а земной молвою
Наречена “Летающей горою”.
Слона увидит – закогтит слона,
Акул берет из волн морских она;

Возьмет добычу – унесет за тучи.
Что ведьма перед птицею могучей?!
По воле всемогущего творца
Есть у Симурга сильных два птенца.

Когда они распахивают крылья,
Тускнеет солнце, мир лежит в бессилье.
Опомнись, царь! Помысли о добре!
И не стремись к Симургу и горе!”

А царь: “Своей стрелой копьеподобной
Крыло к крылу пришью у птицы злобной!
И завтра утром сам увидишь ты,
Как я Симурга сброшу с высоты”.

Когда блистающее солнце скрылось
И ночь над миром темная сгустилась,
Исфандиар, раздумием объят,
Велел готовить боевой снаряд,

Повел войска в безвестные просторы.
А на рассвете показались горы
С вершиною заоблачной вдали.
И солнце обновило лик земли.

И царь Пшутану с войском быть велел,
А сам опять в сундук железный сел.
В повозке, ощетиненной мечами,
Лихими увлекаемый конями,

Вздымая тучу пыли, мчался он
Туда, где подымался горный склон.
Повозка стала под скалою дикой.
Единоборства воин ждал великий.

Когда Симург повозку увидал,
Карнаи, клики войска услыхал,
Он к небу взмыл, как туча грозовая,
Громадой крыльев солнце закрывая.

Как барс на олененка, скажешь ты,
Напал он на повозку с высоты.
И грудь Симурга те мечи пронзили,
И крови бурные ключи забили.

Изранил крылья исполин и стих,
Лишились мощи когти лап кривых.
Над склоном, от крови его багровым,
Птенцы взлетели с клекотом громовым.

Кружили с криком горестным, темня
Огромными крылами солнце дня.
Симург о те мечи себя изжалил,
Коней, сундук, повозку кровью залил.

Встал Руинтан, сидевший в сундуке,
Сверкающий булат в его руке.
С мечом на птицу дивную напал он,
И изрубил ее, и искромсал он.

И, отойдя, простерся на земле
Пред богом, что помог в добре и зле.
Он говорил: “О вечный, правосудный,
Ты дал мне мощь и доблесть в битве трудной!

Развеял злые чары на ветру,
Стезею правды вел меня к добру!”
И вот карнаи медные взревели,
Войска с Пшутаном к месту подоспели.

Широкий склон горы Симург покрыл
Громадой мертвой распростертых крыл.
Под перьями земли не видно было.
А кровь, струясь, долину обагрила…

И – весь в крови – предстал войскам своим
Могучий воин, цел и невредим.
И восхвалили подвиг Руйнтана
Вожди, князья и всадники Ирана.

Когда Гургсар услышал весть о том,
Что мертв Симург, изрубленный мечом,
Лицо от ненависти побледнело,
В груди его отчаянье кипело.

На отдых стать велел счастливый шах.
Всем войском сели пировать в шатрах.
Шелками, солнца утреннего краше,
Украсились, подать велели чаши.

Шестой подвиг
Переход Исфандиара через снега

И стражи царские в обоз пошли
И вновь к царю Гургсара привели.
Три чаши дать заложнику велел он.
И выпил их Гургсар, и осмелел он.

И царь сказал: “Эй, низкий, полный зла,
Взгляни на небо и его дела!
Где твой дракон с железными когтями?
Где волки, львы и где Симург с птенцами?”

И встал Гургсар, согнул в поклоне стан:
“О муж благословенный Руинтан,
Йездан – твой щит от вражеского гнева!
Плоды приносит царственное древо.

Но завтра не помогут меч и щит,
Неслыханное завтра предстоит.
И палицею не с кем будет биться,
И в бегство ты не сможешь обратиться.

Снег высотой в туранское копье
Завалит войско славное твое!
Вас всех такой глубокий снег покроет,
Что в нем никто дороги не пророет.

Вернись теперь с опасного пути!
Мне за слова правдивые не мсти.
Погибнут все, в снегах изнемогая,
Остерегись, дорога есть другая.

А здесь от стужи лютой и ветров
Утесы треснут и стволы дерев.
Но коль снега пройдешь ты невредимый,
Увидишь даль пустыни нелюдимой.

Там так палят полдневные лучи,
Что обгорают крылья саранчи.
На всем пути, в пустыне раскаленной,
Ни капли влаги, ни травы зеленой.

Лев по пескам пустыни не пройдет,
Над ней не правит коршун свой полет.
Там вьются смерчи, движутся пески,
Как купорос, горят солончаки.

На том степном безводном перегоне
Богатыри слабеют, гибнут кони.
Но коль преграду эту победишь,
Пройдя пески, увидишь Руиндиж.

Увидишь край цветущий, непочатый.
Уходит в небо верх стены зубчатой.
Пусть войск Иран сто тысяч ополчит,
И пусть Туран сто тысяч ополчит,

И пусть залягут на сто лет осады, –
Не взять им неприступной той преграды.
Ни худа, ни добра не обретут,
Отчаяются и прочь ни с чем уйдут”.

Ловя слова Гургсара чутким ухом,
Богатыри Ирана пали духом.
И молвили: “О благородный шах,
Чего искать на гибельных путях?

Тебе не станет лгать Гургсар трусливый!
А если так – едва ль мы будем живы.
Нам всем придется головы сложить,
А не войска противника разить.

Какие сам ты перенес напасти!
Ты птицу-гору изрубил на части.
И слава всех былых богатырей
Со славой не сравняется твоей.

Всегда в бою, ты – первый неизменно,
Свидетель нам – Йездан, творец вселенной:
Великие ты подвиги свершил,
И честь у шаханшаха заслужил!

Ты нас веди окружною тропою,
И склонится Туран перед тобою.
Не ввергни в беды войско и себя!
Что делать будешь, войско погубя?

О муж! Греха на совесть не бери ты!
Пути судьбы от наших глаз сокрыты…
Мы победили, так чего искать?
Зачем на ветер жизнь свою бросать?”

Угрюмо царь Исфандиар внимал им.
Потом сказал сподвижникам бывалым:
“Зачем стращать себя? Стращать меня?
Кто дал вам волю поучать меня?

У вас к высокой славе нет стремленья!
Давайте дома ваши наставленья.
Но если ваши мысли таковы,
Зачем со мной в поход пускались вы?

Наслушались раба и от испуга
Дрожите, словно дерево под вьюгой!
Забыли вы, как царь вас одарил?
Забыли вы, что царь вам говорил?

Забыли клятву перед вечным богом
Идти за мной по боевым дорогам?
Знать, не хватило доблести в сердцах,
Мужами овладел постыдный страх!

Идите в ваши мирные владенья.
А мой удел – тревоги и сраженья.
Создатель мира – щит мой на войне,
Небесные светила служат мне!

Мне не нужны помощники другие.
Пойду в Туран – в пределы роковые,
Сражу врага иль голову сложу –
Я мужество и доблесть покажу!

И скоро долетят до вас известья,
Что нет на царском имени бесчестья.
Клянусь создавшим Солнце и Кейван,
Что этой дланью сокрушу Туран!”

Когда мужи на шаха посмотрели,
Презренье, гнев в глазах его узрели
И головы склонили перед ним:
“Прости нам – слугам преданным твоим!

Глава ты нашим и телам и душам.
Мы поклялись – и клятвы не нарушим.
В беде, в бою не устрашимся мы.
За жизнь твою, о царь, боимся мы.

Средь нас, пока мы живы, ни единый
В беде, в бою не бросит властелина!”
Услышав эти речи, славный шах
Раскаялся душой в своих словах.

Хвалу иранским воинам воздал он.
“Ничем не скроешь доблести! – сказал он.
И если рухнет вражеский оплот,
Вас всех награда царственная ждет.

Все тяготы вознаградятся ваши,
Дома у вас наполнятся, как чаши!”
Так, за беседой ночь на мир сошла,
Дыханьем гор прохладу принесла.

И под карнай, под грохот барабана
Все всколыхнулось воинство Ирана,
И тронулось в поход во тьме ночной,
Как пламя по сухой траве степной.

Когда заря нагорье осветила,
Ночь власяницей голову укрыла
И, погоняя черного коня,
Бежала от блистающего дня.

Вот подошли полки, шумя, как море,
К дневной стоянке на степном просторе.
Был день весенний, словно дар творца,
Отрадный и пленяющий сердца.

Шатры по всей долине забелели,
Наполнить чаши кравчие успели.
Вдруг леденящий ветер с гор подул,
Тревогой дух царя захолонул…

Весь мир затмила туча тенью черной,
Исчезли очертанья грани горной,
Из тучи повалил косматый снег,
Столбами закрутил косматый снег.

Три дня, три ночи не переставая,
Свирепствовала буря снеговая.
В шатрах промерзших люди полегли
И двигаться от стужи не могли.

Скажу: утком был воздух, снег – основой.
Царь стыл, беспомощен в беде суровой.
Сказал Пшутану: “О, как тяжело!
Какое злое горе к нам пришло!

Как мужественно шел я в пасть дракона,
А здесь ни меч, ни щит – не оборона!..
Молитесь же! Взывайте к небесам!
Да слышит вас творец великий сам!

И если он не сжалится над нами,
Мы все бесследно сгинем под снегами”.
Наставник шаха на путях добра –
Пшутан молился в темноте шатра.

Все войско к небу простирало руки,
Моля об избавлении от муки.
И вдруг повеял теплый ветерок,
Очистил небо. Заалел восток.

Сердца надеждой утро озарило,
И войско бога возблагодарило.
И учредили пир богатыри.
Три дня вкушали мир богатыри.

Потом сошлись князья по зову шаха.
И он сказал носителям кулаха:
“Обоз оставим. Налегке пойдем –
С оружьем, в снаряженье боевом.

Чтоб не страдать от голода и жажды,
По сто верблюдов в полк возьмите каждый.
На них навьючьте бурдюки с водой,
Зерно коням, бойцам – мешки с едой.

В укрытье здесь оставьте груз излишний.
Врата удач откроет нам всевышний.
А кто не верит в помощь неба, тот
Ни счастья, ни добра не обретет.

Мы одолеем с помощью Йездана
Могущество язычников Турана!
И станет каждый всадник наш богат,
Когда оплот Арджаспа будет взят”.

Когда в багрец вечерний облачилось
И на закат светило дня склонилось, –
Навьючили верблюдов и пошли
В неведомую даль чужой земли.

Когда в походе полночь миновала,
Протяжно в небе цапля закричала.
Услышав цаплю, гневом вспыхнул шах.
Велел Гургсара притащить в цепях.

Сказал: “Ты клялся мне, что край безводен,
Непроходим и к жизни непригоден?
Но цапли водяной я слышал крик.
Тебя погубит лживый твой язык!”

Гургсар ответил: “Здесь, в степи спаленной,
Есть где-то родники воды соленой.
И есть потоки ядовитых вод,
Но только зверь из них да птица пьет”.

Царь молвил: “Этот пленник, чуждый чести,
Я вижу, помышляет лишь о мести”.
И быстро он вперед повел войска.
Душа – отважна, вера в нем крепка.

Седьмой подвиг. Исфандиар переходит через реку
Убиение Гургсара

Час миновал еще. Вдруг – что за чудо? –
В дали степной раздался крик верблюда.
Услышав, царь возликовал душой
И поскакал вперед, покинув строй.

Увидел под редеющею мглою
Широкую реку перед собою
И караван большой на берегу.
Вот первым нар-верблюд вошел в реку.

И стал тонуть он, и ревел протяжно.
Исфандиар шагнул в реку отважно,
На берег нара выволок тотчас
И с ним погонщика-беднягу спас.

К царю Гургсара стража притащила, –
Дрожал от страха тюрок из Чигила.
“Зачем ты лжешь, презренный? – царь спросил.
Ты, змей, мое терпенье истощил!

Ты разве нам не говорил негодный,
Что все мы здесь умрем в степи безводной?
Ты, знать, хотел по ложному пути
К погибели все войско привести?”

Гургсар ответил: “Гибель силы вашей
Дороже жизни мне и солнца краше!
Я в муках у тебя, в плену, в цепях,
Как не желать мне зла тебе, о шах?”

И рассмеялся Руинтан безгневно.
Судьба Гургсара впрямь была плачевна.
“Эй ты, Гургсар безмозглый, – молвил он. –
Как будет медный замок сокрушен

И пленникам возвращена свобода, –
Тебя я здесь поставлю воеводой.
Всю власть тебе я здесь хочу вручить,
Но ты мне должен правду говорить.

Тебя я возвеличу, не унижу.
Друзей твоих и кровных не обижу”.
Услышав, что сказал Исфандиар,
Надеждой преисполнился Гургсар.

Повергнут царской речью в изумленье,
Он пал во прах и стал молить прощенья.
Царь молвил: “То прошло, что ты сказал.
От слов пустых поток песком не стал.

Ты нам укажешь брод в реке глубокой,
А там до Руиндижа недалеко”.
Ответил пленник: “Цепи тяжелы.
Тот берег дальше, чем полет стрелы.

Лишь от оков моих освобожденный,
Брод я в пучине отыщу бездонной”.
Исфандиар ответил: “Так и быть!”
И приказал с Гургсара цепи сбить.

Взял под уздцы коня Гургеар, и в воду
Вошел он по неведомому броду.
Шел осторожно он с конем своим,
И воины пошли вослед за ним.

Поспешно бурдюки опорожняли
И воздухом их туго надували,
Привязывали лошадям под грудь,
Чтоб невзначай в реке не потонуть.

Достигло войско берега другого
И ратным строем выстроилось снова.
Фарсангов десять ровного пути
До цели оставалось им пройти.

Сел царь, чтоб силы пищей подкрепить
И кубок, кравчим налитый, испить,
И встал. Надел кольчугу, шлем румийский,
Повесил на бедро свой меч индийский.

Опять к нему был приведен Гургсар,
И пленника спросил Исфандиар:
“Ты от беды спасен звездой счастливой.
Хочу услышать твой ответ правдивый:

Когда главу Арджаспа отрублю
И скорбный дух Лухраспа просветлю,
Когда Кахрама” хищного гепарда,
Убью в отмщение за Фаршидварда,

Как будет Андарман в петле моей,
Убийца тридцати восьми князей,
Когда я цвет Турана обезглавлю
И, мстя за деда, землю окровавлю,

Когда я их повергну в пасти львов,
На радость всех иранских храбрецов,
Когда я их дома предам огню
И жен и чад их в рабство угоню, –

Ты будешь ликовать иль огорчаться?
Какие помыслы в тебе таятся?”
Все потряслось Гургсара естество,
Проснулся дух воинственный его,

Ответил он: “Ты полон злобой мщенья, –
Не будет над тобой благословенья!
Пусть небо на тебя обрушит меч
И голову твою похитит с плеч!

Пади во прах – волкам на растерзанье,
Земля тебе – постель и одеянье!”
От тех речей, что злобный вел Гургсар,
Вспылил, разгневался Исфандиар.

Свой меч ему на темя опустил,
До пояса Гургсара разрубил.
Он истребил Гургсара, гнева полный,
И на съеденье рыбам бросил в волны.

И, опоясав богатырский стан,
Сел на коня суровый Руинтан.
Вдали пред ним, на высоте надменной,
Возник огромный замок медностенный.

За тучи, неприступна и грозна,
Вздымала башни хмурые стена.
В ряд вчетвером верхом по ней скакали
Дозорные, что город охраняли.

На чудо-стену Руинтан взглянул
И глубоко и тягостно вздохнул:
“Взять стену с бою – силы не найдется,
Мне злом на зло, как видно, воздается.

Вот залетел я в чуждую страну,
Но здесь одно отчаянье пожну”.
Печально ширь степную озирал он,
И вдалеке двух конных увидал он.

Стрелой летела желтая лиса,
За ней гнались четыре гончих пса.
Царь за ловцами теми устремился,
С копьем в руке пред ними появился.

Спросил их, сбросив на землю с коней:
“Чья это крепость? Сколько войска в ней?”
Ловцы ответили, дрожа от страха:
“То – крепость мощная Арджаспа-шаха.

Взгляни на башни – шапка упадет!..
Есть двое в этой крепости ворот.
Одни из них обращены к Ирану,
Другие – прямо к Чину и Турану.

Там войско – богатырь к богатырю,
Сто тысяч сильных – преданных царю.
Снабженная водой, запасом хлеба,
Твердыня неприступна, словно небо.

Шах десять лет в осаде просидит,
И войско голода не ощутит.
А кликнет клич – из Чина и Мачина
Придут войска по зову властелина,

Прискачут – из любой спасут беды.
И у Арджаспа нет ни в чем нужды!”
Встал полководец, меч свой обнажил он,
Двух простодушных тех мужей убил он.

Рустам и Сухраб

Теперь я о Сухрабе и Рустаме
Вам расскажу правдивыми устами.
Когда палящий вихрь пески взметает
И плод незрелый на землю собьет, –

Он прав или не прав в своем деянье?
Зло иль добро – его именованье?
Ты правый суд зовешь, но где же он?
Что – беззаконье, если смерть – закон?

Что разум твой о тайне смерти знает?..
Познанья путь завеса преграждает.
Стремится мысль к вратам заветным тем.
Но дверь не открывалась ни пред кем.

Не ведает живущий, что найдет он
Там, где покой навеки обретет он.
Но здесь – дыханье смертного конца
Не отличает старца от юнца.

Здесь место отправленья в путь далекий
Влачимых смертью на аркане рока.
И это есть закон. Твой вопль и крик
К чему, когда закон тебя настиг?

Будь юношей, будь старцем седовласым – Со всеми равен ты пред смертным часом.
Но если в сердце правды свет горит,
Тебя в молчанье мудрость озарит.

И если здесь верна твоя дорога,
Нет тайны для тебя в деяньях бога.
Храни свой светоч и, когда уйдешь,
С собой плоды познанья унесешь…

Здесь расскажу я про отца и сына,
Как в битву два вступили исполина.
Рассказ о них, омытый влагой глаз,
Печалью сердце наполняет в нас.

Охота Рустамаи его встреча с шахом Самангана

Я, от дихкан слыхав про старину,
Из древних сказов быль соткал одну:
Открыл Рустаму как-то муж молитвы
Дол заповедный, место для ловитвы.

С рассветом лук и стрелы взял Рустам,
Порыскать он решил по тем местам.
На Рахша сел. И конь, как слон могучий,
Помчал его, взметая прах сыпучий.

Рустам, увалы гор преодолев,
В Туран вступил, как горделивый лев.
Увидел рощу, травяное поле
И там – онагров, пасшихся на воле.

Зарделся лик дарителя корон
От радости. И рассмеялся он.
Погнал коня за дичью дорогою,
Ловил арканом, настигал стрелою.

И спешился, и пот с лица отер,
В тени деревьев разложил костер.
Ствол дерева сломил Слоновотелый,
Огромный вертел вытесал умело.

И, насадив онагра целиком
На вертел тот, изжарил над костром.
И разорвал, и съел всего онагра,
Мозг выбил из костей того онагра.

Сошел к ручью, и жажду утолил,
И лег, и обо всем земном забыл.
Пока он спал в тени, под шум потока,
Рахш на лужайке пасся одиноко.

Пятнадцать конных тюрков той порой
Откуда-то скакали стороной.
Следы коня на травах различили
И долго вдоль ручья они бродили.

Потом, увидев Рахша одного,
Со всех сторон помчались на него.
Они свои арканы развернули
И Рахшу их на голову метнули.

Когда арканы тюрков увидал,
Рахш, словно лютый зверь, на них напал.
И голову он оторвал зубами
У одного, а двух убил ногами.

Лягнул, простер их насмерть на земле,
Но шея Рахша все ж была в петле.
И тюрки в город с пленником примчались.
Все горожане Рахшем любовались.

В табун коня-красавца отвели,
Чтоб жеребята от него пошли.
Я слышал: сорок кобылиц покрыл он,
Но что одну лишь оплодотворил он.

Проснулся наконец Рустам и встал.
И Рахш ему ретивый нужен стал.
Он берег обошел и дол окрестный;
Но нет коня, и где он – неизвестно.

Потерей огорченный, Тахамтан
Пошел в растерянности в Саманган.
И думал горестно: “Теперь куда я
Отправлюсь пеший, от стыда сгорая,

Кольчугой этой грузной облачен,
Мечом, щитом и шлемом отягчен?
Как выдержу я тяжкий путь в пустыне?
Ведь радоваться будут на чужбине,

Враги смеяться будут, что Рустам
Проспал коня в степи и сгинул сам.
Вот мне пришлось в бессилии признаться!
Мне из печали этой не подняться.

По все же препояшусь и пойду;
Быть может, хоть следы его найду…”
Седло и сбрую он взвалил на плечи,
Вздохнул: “О муж, непобедимый в сече!

Таков закон дворца, где правит зло:
То – ты в седло, то – на тебе седло”.
Кипели мысли в нем, как волны моря.
Пошел и на следы напал он вскоре.

Он в Саманган пришел. Там – у ворот,
Узнав, его приветствовал народ.
Весть небывалая достигла шаха
И всех вельмож – носителей кулаха,

Что исполин Рустам пришел пешком,
Что по следам идет он за конем.
Столпились все, ему навстречу выйдя,
И изумились все, его увидя.

И восклицали: “Это кто? Рустам?
Иль это солнце утреннее там?”
Почетным строем воинство построй,
Рустама шах с поклоном встретил стоя.

Спросил: “Ответь нам, о вселенной цвет!
Кто нанести тебе решился вред?
Но здесь мы все добра тебе желаем,
Но все твоей лишь воли ожидаем.

Весь Самангап перед тобой открыт,
И все у нас тебе принадлежит!”
Рустам поверил, слыша это слово,
Что нет у шаха умышленья злого.

Ответил он: “В степи, пока я спал,
Неведомо куда мой Рахш пропал.
От той злосчастной речки безымянной
Следы ведут к воротам Самапгапа.

Дай повеленье разыскать коня.
Воздам я щедро, знаешь ты меня.
Но горе, если Рахш мой не найдется!
И слез и крови много здесь прольется”.

Ответил шах: “О избранный судьбой!
Кто враждовать осмелится с тобой?
Будь нашим добрым гостем! Ты ведь знаешь
Все будет свершено, как ты желаешь!

Сегодня пир тебя веселый ждет,
Сегодня отрешимся от забот.
Беду такую в гневе не исправить,
А лаской можно и змею заставить

Наружу выйти из норы своей.
Таких, как Рахш, в подлунной нет коней,
Его не спрячешь. Завтра, несомненно,
Найдем мы Рахша, пахлаван вселенной!”

И радовался Тахамтан Рустам,
Внемля точившим мед царя устам;
Счел, что на пир к царю пойти достойно,
И во дворец вошел с душой спокойной.

Надеялся, что Рахша царь найдет,
Поверил, что коня он обретет.
Был гость на возвышение златое
Посажен с честью в царственном покос.

Вельмож и полководцев шах позвал,
Чтоб гость в кругу достойных восседал.
И приготовили столы для пира,
Украсили для пахлавана мира.

Чредою виночерпии пришли,
Кувшины вин и чаши принесли.
Плясуньи черноглазые влетели,
Явились чанги, руды и свирели.

И звуки сладких струн, и пляски дев
В груди Рустама погасили гнев.
Вот упился вином Рустам усталый,
И встал он – ибо время сна настало.

Тут отвели его на ложе сна,
Благоухающее, как весна.
И благодатным сном без сновидений
Почил он от трудов и треволнений.

Посещение Рустама дочерью шаха
Рустам берет в женыдочь шаха Самангана – Тахмину

Лишь стража ночи первая сменилась
И звездной песней полночь огласилась,
Пред неким тайным словом отперлась
Дверь спальни и бесшумно подалась.

Рабыня со свечой благоуханной
Явилась там пред ложем Тахамтана.
За ней вошла прекрасная луна;
Как солнце дня, светла была она.

Два лука – брови, косы – два аркана,
В подлунной не было стройнее стана.
Пылали розы юного лица,
Как два прекрасных амбры продавца.

Ушные мочки, словно день, блистали,
В них серьги драгоценные играли,
Как роза с сахаром – ее уста:
Жемчужин полон ларчик нежный рта.

Она рубином перлы прикрывала,
Вся, как звезда любви, она сияла.
Безгрешна телом, мудрая душой – Она казалась пери неземной.

Рустам, ее увидя, в удивленье
Возшзс творцу молитву восхваленья.
Потом спросил он: “Как тебя зовут?
Чего ты темной ночью ищешь тут?”

“Я Тахмина, – красавица сказала, – Мечом печаль мне сердце растерзала.
Я дочь царя. Мой благородный род
От львов и тигров древности идет.

Нет средь царей мне пары во вселенной, – Средь жен и дев слыву я несравненной,
Хоть, кроме слуг ближайших и отца,
Никто не видел моего лица.

С младенчества я о тебе узнала,
С волнением рассказам я внимала,
Как пред могучею твоей рукой
Трепещут лев, и тигр, и кит морской;

Как темной ночью ты – и утром рано -Охотишься один в степях Турана,
Онагров жаришь над своим костром,
Среди врагов проходишь белым днем,

В пустыне спишь, где хочешь, – крепким сном,
И небо стонет пред твоим мечом.
Когда ты палицей своей играешь,
Ты сердце льва в смятенье повергаешь.

Орел, увидев лук в руке твоей,
Добычу выпускает из когтей.
Твоей стрелою кит смертельно ранен,
И тигр твоей петлею заарканен.

Когда разит в бою твоя рука,
Рыдая, плачут кровью облака.
Такие речи с детства – то и дело -Я слышала. И втайне я хотела

Увидеть эти плечи, этот стан,
И сам явился к нам ты в Саманган!
Коль пожелаешь ты – твоей я стану.
Всем существом стремлюсь я к Тахамтану.

Во-первых: вся я так полна тобой,
Что страсть моя затмила разум мой.
И во-вторых: прошу я – дай мне сына,
Такого же, как сам ты, исполина.

Пусть будет храбр он и силен, как ты,
И счастьем так же вознесен, как ты.
А в-третьих: Рахша твоего найду я;
Весь Саманган под жезл твой приведу я”.

И тут к концу пришли ее слова,
Рустама потрясли ее слова.
Он, красотою пери пораженный,
Прозрел в ней разум дивно одаренный,

А обещаньем Рахша возвратить
Ей удалось совсем его пленить.
“Приди ко мне!” – сказал Рустам счастливый,
Приблизилась царевна горделиво.

И он послал мобеда-мудреца,
Чтоб испросил согласье у отца.
Мобед пришел к царю, сказал: “Для счастья
И славы нашей дай на брак согласье!”

Когда узнал об этом старый шах,
Как тень, исчез его томивший страх.И, радуясь, веселый с ложа встал он,
С Рустамом быть в родстве и не мечтал он.
И, тут же повелев созвать гостей,

Устроил свадьбу дочери своей.
По вере, по обычаям старинным,
Соединил он дочку с исполином.
Когда он дочь богатырю вручал,

Весь круг гостей вельможных ликовал.
И гости снова в честь Рустама пили
И здравицу Рустаму возгласили:
“Будь счастлив с этой новою луной,

Взошедшей над стезей твоей земной!”
Когда царевна с ним уединилась,
Сказал бы ты, что ночь недолго длилась.
Обильною росою напоен –

В ночи раскрылся розовый бутон.
В жемчужницу по капле дождь струился,
И в раковине жемчуг появился.
Еще ночная не редела мгла,

Во чреве эта пери понесла.
Заветный, с камнем счастья талисман
Носил всегда с собою Тахамтан.
Жене он камень отдал: “Да хранится

Он у тебя. И если дочь родится -Мой талисман надень на косы ей,
А если счастье над судьбой твоей
Блеснет звездою на высоком небе

И сына даст тебе чудесный жребий,
К его руке ты камень привяжи
И сыну об отце его скажи.
Пусть будет в Сама ростом и дородством,

В Нейрама мужеством и благородством,
Пусть будет мил он солнцу, пусть орла
Средь облаков пронзит его стрела.
Пусть он игрою битву львов считает,

Лица от битв слонов не отвращает”.
Так с луноликой он провел всю ночь,
С ней сладкую беседу вел всю ночь.
Когда взошло, блистая, дня светило

И мир лучистой лаской одарило,
Прощаясь, он к груди жену прижал
И много раз ее поцеловал.
В слезах с Рустамом Тахмина простилась

И в скорбь с тех пор душою погрузилась.
Шах благородный к зятю подошел
И с ним беседу по сердцу повел,
Сказал, что ждет Рустама Рахш найденный.

Возликовал дарующий короны,
Он обнял саманганского царя,
За своего коня благодаря.
И Рахша оседлал и ускакал он,

О происшедшем часто вспоминал он.
Но никому об этом Тахамтан
Не рассказал, ушел в Забулистан.

Рассках о рождении Сухраба

Вот сорок семидневий миновало,
И время счастья матери настало.
Бог сына дал царевне Тахмине,
Прекрасного, подобного луне.

Так схож был сын с богатырем Рустамом,
Со львом Дастаном и могучим Самом,
Что радостью царевна расцвела
И первенца Сухрабом нарекла.

Был через месяц сын, как годовалый:
Грудь широка, как у Рустама, стала.
Он в десять лет таким могучим был,
Что с ним на бой никто не выходил.

На всем скаку степных коней хватал он,
За гриву их рукой своей хватал он.
Пришел Сухраб однажды к Тахмине
И так спросил: “О мать, откройся мне!

Я из какого дома? Кто я родом?
Что об отце скажу перед народом?”
И вспомнила наказ богатыря,
Сказала мать, волнением горя:

“Дитя! Ты сын великого Рустама,
Ты отпрыск дома Сама и Нейрама,
Пусть радуют тебя мои слова,
Достичь небес должна твоя глава.

Ты цвет весенний ветви величавой.
Твой знаменитый род овеян славой.
От первых дней не создавал творец
Такого витязя, как твой отец.

Он сердцем – лев, слону подобен силой,
Он чудищ водяных изгнал из Нила.
И не бывало во вселенной всей
Таких, как Сам, твой дед, богатырей”.

Письмо Рустама Тахмина достала,
Тайник открыла, сыну показала
Клад золотой и три бесценных лала,
Чье пламя ярко в темноте сияло, –

Сокровища, хранившиеся там,
Что из Ирана ей прислал Рустам, -Свой дар ей в честь Сухрабова рожденья,
С письмом любви, с письмом благоволенья.

“О сын мой, это твой отец прислал! -Сказала мать, – взгляни на этот дал.
Я знаю, будешь ты великий воин,
Ты талисман отца носить достоин.

Признает по нему тебя отец,
Наденет на главу твою венец.
Когда тебе раскроет он объятья -Утешусь, перестану тосковать я.

Но надо, чтоб никто о том не знал -Чтоб тайны Афрасьяб не разгадал,
Коварный враг Рустама Тахамтана,
Виновник горьких слез всего Турана.

О, как боюсь я – вдруг узнает он,
Что от Рустама ты, мой сын, рожден!”
“Луч этой истины, как солнце, светел,
И скрыть его нельзя! – Сухраб ответил. –

Гордиться мы должны с тобой, о мать,
Что я – Рустама сын, а не скрывать!
Ведь сложены не лживыми устами
Все песни и дастаны о Рустаме.

Теперь я, чтобы путь открыть добру,
Бесчисленное войско соберу
И на Иран пойду, во имя чести
Рога луны покрою пылью мести.

Я трон и власть Кавуса истреблю,
Я след и семя Туса истреблю.
И не оставлю я в живых Гударза,
Не пощажу у них ни льва, ни барса

Побью вельмож, носителей корон,
Рустама возведу на кеев трон.
Как море, на Туран потом я хлыну,
Я войско Афрасьяба опрокину,

Неверного низвергну я во тьму,
Венец его и трон себе возьму.
Я земли щедрой одарю десницей,
Тебя – иранской сделаю царицей.

Лишь я и мой прославленный отец
Достойны на земле носить венец.
Когда два солнца в мире заблистало,
Носить короны звездам не пристало!”

Сухраб выбирает коня
и готовит войско на битву с Кавусом

“О мать! – сказал Сухраб. – Развеселись!
Во всем теперь на сына положись!
Крыло орла окрепло для полета, – Хочу в Иран я распахнуть ворота.

Теперь мне нужен богатырский конь,
Стальнокопытный, ярый, как огонь.
Чтобы за ним и сокол не угнался,
Чтоб силой он своей слону равнялся,

Чтобы легко он мог носить в бою
Мой стан и шею мощную мою.
В Иране я врагов надменных встречу,
Мне не к лицу пешком идти на сечу”.

Обрадовали мать его слова,
Высоко поднялась ее глава.
Велела пастухам, чтобы скакали
И табуны с далеких пастбищ гнали,

Чтоб сын избрал достойного коня,
Могучего и стройного коня.
И сколько ни было коней отборных
В долинах и на пастбищах нагорных –

Bсеx пастухи согнали на майдан.
Сухраб, войдя в табун, бросал аркан,
И самых сильных с виду – крутошеих -Ловил он и притягивал к себе их,

Клал руку на хребет и нажимал,
И каждый конь на брюхо припадал.
Коней могучих много испытал он,
И многим в этот день хребты сломал он,

Был конь любой для исполина слаб.
И впал в печаль душою лев-Сухраб.
Тут из толпы какой-то муж почтенный
Сказал Сухрабу: “Слушай, цвет вселенной!

Есть у меня в отгоне чудо-конь,
Потомок Рахша, быстрый, как огонь.
Летает он, как вихрь в степи стремимый,
Не знающий преград, неутомимый.

И под ударами его копыт
Трепещет сам несущий землю кит.
Хоть может телом он с горой сравниться,
Он – молния в прыжке, в полете – птица.

Как черный ворон, он летит в горах,
Как рыба – плавает в морских волнах.
И как ни быстроноги вражьи копи,
Но не уйти им от его погони”.

И просиял Сухраб, как утро дня,
Услышав весть про дивного коня.
И засмеялся он, как полдень ясный.
Тут приведен к нему был конь прекрасный.

Сухраб его всей силой испытал,
И конь пред ним могучий устоял.
И потрепал коня, и оседлал он,
И сел, и по майдану проскакал он.

Он был в седле, как Бисутун-гора,
Копье в его руке – как столб шатра.
Сказал Сухраб: “Вот я конем владею,
Теперь я медлить права не имею!

Пора пойти, как грозовая тень,
И омрачить Кавусу божий день”.
Сухраб немедля, воротясь с майдана,
Готовить стал поход против Ирана.

И лучшие воители земли -Богатыри – на зов его пришли.
А деда – шаха – в трудном деле этом
Просил Сухраб помочь ему советом.

Шах перед ним хранилища открыл,
Всем снаряженьем бранным снарядил,
И золотой казною и жемчужной,
Верблюдов и коней дал, сколько нужно,

Для войск несметных – боевой доспех,
Чтоб всадникам сопутствовал успех.
Он расточил для внука складов недра.
Любимца одарил по-царски щедро.

Афрасьяб посылает Барманаи Хумана к Сухрабу

Услышал Афрасьяб, что полный сил –
Сухраб корабль свой на воду спустил.
Хоть молоко обсохнуть не успело
На подбородке, – в бой он рвется смело.

Что меч его грозящий обнажен,
Что с Кей-Кавусом битвы ищет он.
Что войско он большое собирает,
Что старших над собою он не знает.

И больше: встала доблести звезда,
Не виданная в прежние года.
И, наконец, – везде толкуют прямо,
Что это сын великого Рустама.

Шах Афрасьяб известьям этим внял
И смехом и весельем засиял.
Он из своих старейших приближенных
Двух выбрал, в ратном деле умудренных,

Бармаиа и Хумана – двух гонцов;
Три сотни тысяч дал он им бойцов
И наказал, к Сухрабу посылая:
“Пусть будет скрытой тайна роковая!..

Когда они сойдутся наконец -Нельзя, чтоб сына вдруг узнал отец,
Чтоб даже чувства им не подсказали,
Чтоб по приметам правды не узнали…

Быть может, престарелый лев-Рустам
Убит рукой Сухраба будет там.
И мы тогда Иран возьмем без страха,
И тесен будет мир для Кавус-шаха.

Ну, а тогда уж средство мы найдем,
Как усыпить Сухраба вечным сном.
А если старый сына в ратном споре
Убьет – его душа сгорит от горя”.

И подняли послы свой шумный стаи,
И бодрые покинули Туран.
Вели они к Сухрабу в Саманган
С богатыми дарами караван.

Трон бирюзовый с золотой короной
И драгоценное подножье трона
Могучие верблюды понесли.
Гонцы посланье шахское везли:

“О лев! Бери Иран – источник споров!
Мир защити от смут и от раздоров!
Ведь Саманган, Иран, Туран давно
Должны бы слиться в целое одно.

Я дам войска – веди, распоряжайся,
Сядь на престол, короною венчайся!
Таких же, как Хуман и мой Барман,
Воинственных вождей не знал Туран.

И вот я шлю тебе их под начало.
Пусть погостят у вас они сначала.
А хочешь воевать – на бой пойдут,
Врагам твоим покоя не дадут!”

И в путь поднялся караван богатый,
Повез письмо, венец, и трон, и злато.
Когда Сухраб узнал о том, он сам
Навстречу славным поднялся послам.

Встречать Хумана в поле с дедом выйдя,
Возликовал он, море войск увидя.
Когда ж Сухраба увидал Хуман –
Плеча, и шею, и могучий стан, –

Он им залюбовался, пораженный,
И с головой почтительно склоненной,
Вручил ему, молитву сотворя,
Подарки и послание царя.

“Прочти, о лев, – сказал он, – строки эти
И не спеша подумай об ответе”.
Прочел Сухраб. Он медлить не хотел,
В поход войска готовить он велел.

И войск вожди, что жаждой битв горели,
На легких, словно ветер, коней сели,
Тимпаны и литавры загремели,
Пошли войска, как волны зашумели.

И не сдержали б их ни исполин,
Ни львы пустынь, ни кит морских пучин.
Вошел в Иран Сухраб, все сокрушая,
Дотла сжигая и опустошая.

Нападение Сухраба на белый замок

На рубеже Ирана возведен
Был замок. Белым замком звался он.
Хаджир – начальник стражи, славный воин
Был храбр, силен, водить войска достоин.

От шаха был главой поставлен там
Летами умудренный Гаждахам.
Имел он дочь. И не было ей равной, -Всем хороша, но зла и своенравна.

Когда Сухраб пришел, нарушив мир,
Его увидел со стены Хаджир.
На быстром скакуне – любимце брани -С копьем Хаджир явился на майдане.

Блистая в снаряженье боевом,
К войскам Турана он воззвал, как гром:
“У вас найдется ль воин искушенный,
В единоборстве конном закаленный?

Эй, кто у вас могуч, неустрашим?
Пусть выйдет, я хочу сразиться с ним!”
Один, другой и третий сбиты были,
Перед Хаджиром устоять не в силе.

Когда Хаджира увидал в бою,
Сухраб решил изведать мощь свою.
Он как стрела помчался грозовая,
Над полем вихри пыли подымая.

И весело Хаджиру крикнул он:
“Один ты вышел, гневом распален?
Неужто у тебя такая сила,
Что не боишься пасти крокодила?

И кто ты, предстоящий мне в бою,
Скажи, чтоб смерть оплакивать твою?”
И отвечал ему Хаджир: “Довольно!
Сам здесь падешь ты жертвою невольной.

Себе я равных в битве не встречал,
Лев от меня уходит, как шакал.
Знай – я Хаджир. О юноша незрелый,
Я отсеку главу твою от тела

И Кей-Кавусу в дар ее пошлю.
Я труп твой под копыта повалю”.
Сухраб в ответ Хаджиру рассмеялся
И за копье свое стальное взялся.

И ошиблись, и в поднявшейся пыли
Едва друг друга различить могли.
Как молния, летящая по тучам,
Летел Сухраб на скакуне могучем.

Хаджир ударил, но огромный щит
Сухраба все же не был им пробит.
Тут на врага Сухраб занес десницу,
Копьем его ударил в поясницу.

Упал Хаджир, как будто бы с седла
Его внезапно буря сорвала;
Упал, как глыба горного обвала,
Так, что душа его затрепетала.

Сошел Сухраб, коленом придавил
Хаджиру грудь, кинжал свой обнажил.
Хаджир, увидя – льву попал он в когти,
Молил пощады, опершись на локти.

Могучий пощадил его Сухраб,
И в плен был взят Хаджир им, словно раб.
Связал он побежденного арканом,
Велел ему предстать перед Хуманом.

Хуман все видел. Был он потрясен
Тем, что Хаджир так быстро побежден.
Со стен за поединком наблюдали.
И в крепости вопили и рыдали,

Что пал с коня и в плен попал Хаджир -Воитель, славой наполнявший мир.

Поединок Сухраба С Гурдафарид

Дочь Гаждахамова Гурдафарид,
Увидев, что Хаджир бесславно сбит,
От горя в исступленье застонала
И яростью и гневом запылала.

Хоть юной девушкой была она, – Как витязя, влекла ее война.
Отцов-богатырей была в ней сила,
Она в боях мужей копьем разила.

Такой был ей из-за Хаджира стыд,
Что потемнели лепестки ланит.
Она мгновенья медлить не хотела,
Кольчугу, налокотники надела

И, косы уложивши над челом,
Их под булатный спрятала шелом.
Она, как грозный всадник, красовалась
На скакуне: как вихрь, она помчалась,

И пыль над степью облаком взвила,
И так к войскам Турана воззвала:
“Кто в верховом бою у вас искусен?
Кто вождь у вас? Смелей выходит пусть он!

Пусть доведется испытать киту
Моих ударов мощь и быстроту!”
Смотри: никто из воинов Турана
Не вышел с ней на бой в простор майдапа.

Ее Сухраб увидел издали,
Как в облаке, летящую в пыли.
Сказал он: “Вот еще онагр несется!..
В петлю мою сейчас он попадется!”

Кольчугу он и чинский шлем надел,
Навстречу ей, как ветер, полетел.
Гурдафарид свой лук тугой схватила
И молнией стрелу в него пустила.

Когда стрелу пускала в высоту,
Она орла сбивала на лету.
Хоть стрелы вихрем с тетивы летели,
Они задеть Сухраба не сумели,

Их отражал Сухраба щит стальной.
Позорным он почел подобный бой,
Сказал он: “Хватит! Кровь должна пролиться!”
И на врага помчался, словно птица.

Увидев – жаждой битвы он горит, -Оставила свой лук Гурдафарид
И поскакала, по полю петляя,
Копьем своим Сухрабу угрожая.

Великим гневом возгорел Сухраб,
Бой сразу кончить захотел Сухраб.
Он мчался, издавая львиный рык,
И, как Азаргушасп, ее настиг,

Копьем ударил в стягивавший туго
Кушак, разорвалась ее кольчуга, -И словно бы човганом – не копьем,
Как мяч, ее он вскинул над седлом.

Гурдафарид рукой в седло вцепилась,
Другой рукой за меч свой ухватилась
И разрубила пополам копье,
И плотно села на седло свое,

И вихрем улетела в туче праха.
Ловка была она, не знала страха.
Сухраб за нею вслед погнал коня;
Он гневом омрачил сиянье дня.

Вот он настиг. И за ее спиною
Привстал и шлем сорвал с нее рукою.Взметнулись косы, по ветру виясь,
От шлема тяжкого освободясь.

И понял витязь, полон изумленья,
Что с женщиною вышел он в сраженье.
Сказал: “Подобных девушек Иран
Сегодня шлет на боевой майдан!..

Их витязи, когда коней пускают,
Над степью пыль до облак подымают.
Но коль в Иране девы таковы,
То каковы у них мужчины-львы?”

Тут он аркан свой черный вслед метнул ей
И стан петлею туго захлестнул ей.
Сказал ей: “Луноликая, смирись
И не пытайся от меня спастись!

Хоть много дичи мне ловить случалось,
Такая лань впервые мне попалась!”
Увидев, что беда ей предстоит,
Открыла вдруг лицо Гурдафарид.

И молвила: “Не надо многих слов,
Ты – лев могучий среди храбрецов!
Подумай: с той и с этой стороны
На бой наш взгляды войск обращены…

Теперь с лицом открытым я предстала,
И разнотолков, знай, пойдет немало,
Что, мол, Сухраб до неба напылил -В единоборство с женщиной вступил,

Копьем тяжелым с девушкою бился
Перед мужами – и не устыдился!
Я не хочу, чтобы из-за меня
Шла о Сухрабе славном болтовня.

Мир заключим, чтоб завязать язык их…
Ведь мудрость, знаешь сам, удел великих.
Теперь мой замок и мои войска -Твои! Как клятва, речь моя крепка.

И крепость и сокровища Хаджира -Твои. Зачем нам битва после мира?”
Сухраб, на лик прекрасный брося взгляд,
В цвету весны увидел райский сад.

Ее красой душа его пленилась,
И в сердце, как в ларце, печаль укрылась.
Ответил он: “Тебя я отпущу,
Но помни: я обмана не прощу.

Не уповай на стены крепостные,
Они не выше неба, не стальные.
С землей сровняю эти стены я,
И нет против меня у вас копья”.

Гурдафарид вперед – крылатым лётом -Коня послала к крепостным воротам.
Сухраб за нею рысью ехал вслед,
Он верил, что ему преграды нет.

Тут крепости ворота заскрипели
И пропустить Гурдафарид успели.
И вновь захлопнулись и заперлись.
У осажденных слез ручьи лились,

В подавленных сердцах кипело горе,
Тонуло все в постигшем их позоре.
К Гурдафарид, со всею свитой, сам
Седобородый вышел Гаждахам,

Сказал: “О с благородным сердцем львица,
О дочь моя! Тобой Иран гордится!
Страдали мы, неравный видя бой,
Но не бесславен был поступок твой.

Ты выхода искала в честной битве,
Но враг силен. Внял бог моей молитве, -В обмане ты спасенье обрела
И невредима от врага ушла”.

Гурдафарид в ответ лишь засмеялась
И на стене высокой показалась.
Увидела Сухраба за стеной
И молвила: “Что ждешь ты, витязь мой?

Иль ожидать напрасно – твой обычай?
Увы, навек расстался ты с добычей!”
Сказал Сухраб: “О пери, пред тобой
Клянусь луной, и солнцем, и судьбой, –

Разрушу крепость! Выхода иного
Не вижу я. Тебя возьму я снова.
Как ты раскаешься в своих словах,
Когда в моих окажешься руках!

Как сожалеть ты будешь, что сначала
Ты не исполнила, что обещала!”
Гурдафарид ответила, смеясь:
“Я сожалею, о мой юный князь!

Неужто, витязь мой, не знал ты ране,
Что тюрки брать не могут жен в Иране?
Что ж, значит, я тебе не суждена!
Но не печалься, то судьбы вина…

Хоть сам ты не из тюркского народа,
В тебе видна иранская порода.
С такою мощью, с красотой твоей,
Ты был бы выше всех богатырей.

Но если скажет слово шах Ирана,
Что юный лев повел войска Турана -Подымется Рустам из Сеистана,
Не устоишь ты против Тахамтана!

Беда тебе! – из войска твоего
В живых он не оставит никого.
Мне жаль, что этот стан и эти плечи
Поникнут и падут во прахе сечи.

Повиновался б лучше ты судьбе,
Вернулся бы скорей в Туран к себе.
А ты на мощь свою лишь уповаешь,
Как глупый бык, бока свои терзаешь!”

Сухраб, внимая, от стыда сгорал.
Что замок трудно взять, он это знал.
Невдалеке от крепости стояло
Село и над собой беды не знало.

Сухраб пошел и разорил село,
По локоть руки окунул во зло.
Сказал потом: “Ночь наступает, поздно…
Пора нам отдохнуть от сечи грозной,

А в полночь здесь неслыханная быль
Свершится. Мы развеем стены в пыль”.
И, повернув коня, погнал безмолвно,
Вернулся в стан, печалью смутной полный.

Письмо Гаждахама шаху Кавусу

Когда Сухраб уехал, Гаждахам
Позвал писца и сел с ним рядом сам.
Свои несчастья шаху описал он,
И с опытным гонцом письмо послал он.

В письме сказал он: “Мы, твои рабы,
Здесь терпим гнев неведомой судьбы.
Туранцы, что напасть на нас не смели,
Пришли под крепость, морем зашумели.

Вождь этих войск, затмивших полдня свет,
Юнец, едва ль четырнадцати лет.
Но ростом он невиданно огромен.
Он силой исполинской пеутбмен.

Его, как дуб индийский, крепок стап.
Льва породил могучего Туран.
Он богатырской палицей играет,
Разящий меч в руке его сверкает.

Что кручи гор ему, что глубь морей?
Подобных в мире нет богатырей.
Как лев средь ланей, в ратной он ловитпе,
Сильнейшего сразить он может в битве,

Он может демонам противостать.
Богатыря того Сухрабом звать.
Подобье он Рустама Тахамтана,
Похож на ветвь из дома Наримана.

Не знаю, кто отец и мать, –
Как у Рустама, мощь его и стать.
Когда пришел он, ради бранной чести,
Привел к нам войско, жаждущее мести,

Хаджир, непобедимый богатырь,
С ним выехал на бой в степную ширь.
Ему навстречу, на коне могучем,
Сухраб летел, как молния по тучам,

Быстрей, чем запах розы – от ноздрей
До мозга, – мысли пламенной быстрей.
Хаджира сбил с седла с такой он силой,
Что это всех смотревших изумило.

Теперь Хаджир в оковах и в плену…
Кто горечи измерит глубину?
Видал я витязей туранских в деле,
Но о подобном не слыхал доселе.

Рустаму он подобен одному, –
Быть может, равен лишь Рустам ему.
На всей- земле найдешь ему едва ли
Противоборца, кроме сына Заля.

Здесь, кто против него ни выступал,
Отважнейших он в плен арканом брал.
Хоть он могуч, но духом он не злобен,
Огромный конь его горе подобен.

Где он проскачет, до неба пыля,
Горам прощает тяжесть их земля.
Подумай о стране, миродержавный,
Чтоб не постиг и вас удел бесславный!

Пускай сюда твои войска идут,
Не то – столпы величия падут.
Теперь не время мир вкушать беспечный,
Он может обложить нас данью вечной.

Коль вовремя его не удержать,
Нам радости и счастья не видать.
Когда бы ты его увидел сам,
Сказал бы ты – он юный всадник Сам.

И если ты теперь нам не поможешь,
Всех нас погибшими считать ты можешь.
Не отсидимся мы в своих стенах, –
Сегодня, завтра рухнут стены в прах.

Поэтому мы ночью замок бросим,
Приют в Иране оказать нам просим.
Меня давно ты знаешь, я не лгу,
Но жертвовать я войском не могу.

Нас не укроют стены крепостные,
Ворота перед ним падут стальные”.
Письмо он кончил, приложил печать,
Велел гонца надежного призвать.

Сказал: “Скачи быстрей, чтоб утром рано
Ты был далеко в глубине Ирана”.
Посланье спрятал тот гонец на грудь,
Сел на коня, помчался в дальний путь.

Под крепостью был тайный свод подземный,
Вел из него далеко ход подземный.
Тем ходом, по неведомым путям,
В ночи ушел с семьею Гаждахам;

И войско все, по потайному ходу,
Из крепости он вывел на свободу.

Сухраб захватывает белый замок

Когда заря блеснула из-за гор,
Сияньем озарив земной простор,
Сухраб верхом – из алого тумана
Повел на приступ воинство Турана,

Чтоб всех, кто были в замке, наконец
Взять в плен, как стадо сбившихся овец.
Уже он был от замка недалеко,
Глядит: нет стражей на стене высокой.

И в гневе он к воротам подступил
И с петель их тараном медным сбил.
Вошли в пролом; но ни души в твердыне,-
Все пусто и безмолвно, как в пустыне…

И понял он, что Гаждахам ушел

И всех с собой защитников увел.
Лишь несколько, от страха оробелых,
Там пряталось забытых, престарелых.

Он все покои замка обыскал,
Но не нашел того, чего искал.
Гурдафарид, как пери, улетела…
Любовью, страстью кровь его кипела.

“Увы! – сказал, – увы мне!.. Где она?
За черной тучей спряталась луна!
Судьбой, как видно, горе суждено мне.
Владеть любимой, видно, не дано мне.

Попала в сети лань ко мне. И вот –
Ушла… Я сам в сетях ее тенёт.
На миг она лицо мне показала
И сердце мне навеки растерзала.

Увы, недостижимо далека
Теперь она. А мой удел – тоска.
Но это чародейство, не иначе, –
Оно, как яд, в крови моей горячей…

Вчера я думал, – в плен ее возьму,
Но сам я пленник, – видно по всему.
Не знаю я: меня околдовали –
Лицо ль ее, глаза ль ее, слова ли.

Но если я ее не отыщу,
Потери я ничем не возмещу.
Нет! Не в бою я встретил испытанье!
Как рана, мне о ней воспоминанье,

Мне доля – тайно плакать и стенать!
И кто она, не суждено мне знать…”
Так говорил Сухраб, и весь горел он.
Хоть никому открыться не хотел он,

Но тайн любви не скроешь от людей, –
Их слезы выдают волне морей.
Кто б ни был любящий – душевной боли
Не утаит он, – выдаст поневоле.

Так и любовью раненный Сухраб
Вдруг похудел, поблек лицом, ослаб.
Хуман не знал о том, что с ним случилось,
Но видел, как душа его томилась,

И сердцем проницательным своим
Он понял, что неладно что-то с ним
И что Сухраб, по гневной воле мира,
Попал в силки безвестного кумира,

Что он, паря мечтой, стоит без сил,
Как будто ноги в глине завязил.
Сухрабу мудрый так сказал Хуман:
“О гордый, с львиным сердцем пахлаван!

В былое время витязь лучшим другом
Себя считал. Постыдным он недугом
Почел бы жар, пылающий в крови,
И опьяненье от вина любви.

Брал в плен он сотни мускусных газелей,
Но сердца не терял в любовном хмеле.
В плен не сдается истинный герой
Царицам с неземною красотой.
Лишь та достойна властвовать десница,

Что солнце заставляет поклониться!
Ты – лев могучий, ты от львов рожден, –
И ты – о стыд! – любовью поражен?
Нет! От любви не плакал бы великий

Завоеватель мира и владыка!
Тебя ведь сыном Афрасьяб нарек,
Назвал владыкой гор, морей и рек.
Мы вышли из Турана ради славы,

Вброд перешли мы океан кровавый,
Теперь Иран зажали мы в тиски,
Но в будущем пути не так легки.
Нам предстоит борьба с самим Кавусом,

С его войсками и коварным Тусом.
Нам предстоят убийца львов – Рустам,
Гив-богатырь, Гударз и лев-Руххам,
Бахрам, Гургин – отважный внук Милада,

Мы встретим там могучего Фархада.
Богатыри, как дивы и слоны,
Нас повстречают на стезе войны.
В бою никто из них не отступает,

Чем кончится война – никто не знает…
А ты – о лев! – на грозный бой идешь
И сердце первой встречной отдаешь!
Будь мужем, отгони любовь от сердца,

Чтобы не пасть пред войском миродержца.
Цель у тебя великая одна:
Лишь начата – не кончена война.
Ты храбр, силен, взялся за труд опасный,

И цель свою ты должен видеть ясно.
Еще великий труд не завершен,
А ты душой к другому устремлен.
Свали твердыню древнюю Ирана

Всей мощью богатырского тарана!
Когда ты кеев трон себе возьмешь,
Ты сам красавиц лучших изберешь.
Тогда к подножью нового владыки

Придут с поклоном малый и великий.
Не подобает от любви страдать
Тем, кто вселенной должен обладать!”
Преподнеся словесный этот дар,

Хуман избавил юношу от чар.
Сказал Сухраб: “Ты послан мне судьбой!
Прекрасно все, что сказано тобой.
Великому теперь отдам я душу,

Я завоюю мир – моря и сушу.
И дружба наша, как скала, тверда,
Отныне укрепилась навсегда”.
Взялся за труд Сухраб неутомимый

И сердцем отвратился от любимой.
Он шаху Афрасьябу написал,
Как шел поход, как Белый замок пал.
Обрадовался шах тому известью,

Сказал: “Сухраб нас озаряет честью!”
Письмо от Гаждахама получив,
Сидел Кавус – угрюм и молчалив.
Призвал вельмож, опору шахской власти,

Поведал о постигшем их несчастье.
Пришли к владыке Туе, Бахрам, Фархад,
Пришел Гударз, чьим был отцом Кашвад.
Воскликнул шах: “Как нам беду поправить?

Кого туранцам противопоставить?”
В чертоге царском тут поднялся гул,
Сказали хором все: “Послать в Забул!
Послать гонца в пределы сына Сама,

Чтоб старый Заль уговорил Рустама
Скорей на поле битвы поспешить
И вновь Иран щитом своим укрыть!”
Решили так. И в круг вельможи сели,
Послание писать писцу велели.

Письмо Кавуса Рустаму

И дали подписать письмо царю.
Вначале шла хвала богатырю:
“Пусть вечно бодрым разум твой пребудет!
Пусть в мире все тебе на радость будет!

Ты с древних лет опорой нашей был, –
Ты – столп страны, источник вечных сил,
Ты – мощь, и сердце, и хребет Ирана!
Ты – в подвигах великих неустанный,

Чудовищ истребил Мазандерана,
Оковы разрубил Хамаверана.
Ты, словно лань, берешь арканом льва,
Превыше снежных гор твоя глава.

Ты – щит Ирана, светоч божества.
Как море, о тебе шумит молва.
Хвала творцу! Хвала отцу Нейраму!
Хвала премудрому Дастани Саму!

Пусть вечно над вселенною цветет
От миродержца твой идущий род!
И счастье шахское не потускнеет,
Пока Рустам своим мечом владеет.

Опять тебе прибыть к нам пробил час;
Нежданная беда постигла нас, –
Враг из Турана вышел небывалый,
Он катится на нас, грозней обвала.

Опасность велика, – ты сам поймешь,
Когда посланье до конца прочтешь.
И мы решили, о Рустам счастливый,
К тебе с письмом своим отправить Гива.

Коль он приедет ночью, ты вставай,
Для многословья уст не раскрывай.
А если днем, – охота ли, обед ли, –
Все брось и к нам скорей скачи, не медли.

А если спать собрался, не ложись,
Вооружись и к нам поторопись.
Возьми богатырей Забулистана,
Скачи, в пути не разбивая стана.

В своем письме нам пишет Гаждахам:
“Враг небывалый угрожает нам.
Прочтя мое письмо, без промедленья
Бери войска и выходи в сраженье!”

И черная, как мускус и смола,
Печать Кавуса на письмо легла.
Шах молвил Гиву: “Дорого нам время,
Поторопись, вступи ногою в стремя!

Когда к Рустаму ты прискачешь, Гив,
Не вздумай пировать, про все забыв,
В Забуле отдыхать не оставайся,
А в тот же день с Рустамом возвращайся!”

Взял Гив письмо, и в путь пустился он,
Скакал в Забул, забыв покой и сон.
И прибыл он в предел Забулистана,
И стражей крик донесся до Дастана,

Что из Ирана конный к ним спешит,
Взметая вихрем пыль из-под копыт.
Весть эта до Рустама долетела,
И выехал встречать Слоновотелый.

Он выехал с дружиною своей,
Со свитой братьев и богатырей.
И спешились, как честь велит, при встрече,
Все – и гонец, прибывший издалече.

Сошел с коня и славный Тахамтан.
Спросил: “Здоров ли шах? Как жив Иран?”
Повел Рустам гонца в свои чертоги,
Гость за беседой отдыхал с дороги,

Потом письмо хозяину вручил
И о Сухрабе вести сообщил.
Рустам, прочтя посланье, изумился,
Все расспросил и в думу погрузился.

Потом, смеясь, сказал: “Неужто там –
В Туране, появился новый Сам?
Рождал богатырей Иран счастливый,
А там не вспомню я такого дива.

Есть, правда, у меня там сын… Хотя –
Он очень молод, он еще дитя!..
Есть сын мой у царевны Самангаиа! –
Но выступать ему в походы рано.

Еще не знает он, – мой дорогой, –
Как водят войско, как вступают в бой!
Сокровищ я послал ему немало,
И мать его ответ мне написала.

Еще не год, не два, не три пройдет,
Покамест милый сын мой подрастет.
Я терпеливо жду: пора настанет,
И миру новый богатырь предстанет.

Сейчас же лет тринадцати всего
Мой сын, богатство сердца моего!
Пока ему бросаться в битву рано.
Другой к нам воин вышел из Турана…

Теперь, мой гость, пойдем на наш айван.
Рад будет престарелый муж – Дастан.
Подумаем, как быть нам в этом деле
И отчего так тюрки осмелели.

Пойдем, мой гость любезный, отдохнем,
Уста сухие освежим вином!
Потом последуем к престолу шаха,
Посмотрим – кто нагнал такого страха.

И коль не спит могучая судьба,
Врага возьмем арканом, как раба.
Коль на горящий берег хлынет море,
Не устоять огню с волнами в споре.

Как подыму я боевой свой стяг,
Падет от страха на колени враг.
Шах перепуган. Нам же было б низко
Весть эту к сердцу принимать так близко!”

Тут с гостем сел к вину за стол Рустам
И здравицу провозгласил войскам.
А после пира, утром, – еще в хмеле, –
Рустам могучий позабыл о деле.

Проугощал он гостя день второй,
Не вспомнил о походе на другой.
На третий день подать вина велел он,
О Кей-Кавусе вспомнить не хотел он.

Так с Гивом он пропировал три дня,
Не думая в поход седлать коня.
А утром – на четвертый – Гив поднялся,
Один обратно ехать он собрался.

Сказал он: “Гневен, неразумен шах,
Великий у него на сердце страх.
Явил он нетерпение большое,
Забыл о сне, о пище и покое.

Коль мы промедлим день еще с тобой,
Из-за вина оттянем ратный бой,
Разгневается шах. Увы, гневлив он,
И черен сердцем, и несправедлив он”.

Сказал Рустам: “Забудь об этом зле,
Никто на нас не встанет на земле!”
Но все ж велел он Рахша выводить,
Седлать его и в медный най трубить.

Услышали мужи призыв карная
И съехались, доспехами сверкая.

Гив и Рустам прибывают к Кавусу
Гнев Кавуса на них

В поход Рустам пустился поутру,
Главою войск поставил Завару.
А уж князья встречать его скакали, -За день пути в дороге повстречали.

Гударз и Туе – главы богатырей -Почтительно сошли пред ним с коней.
Увидя их, сойдя с коня и сам,
С вождями поздоровался Рустам.

И вместе с ними воин знаменитый
Предстал царю царей с душой открытой.
Склонились пред царем Рустам и Гив,
Но шах сидел угрюм и молчалив.

Вспылил потом. И, в бешенстве постыдном,
Он Гива словом уязвил обидным.:
“Кто он такой Рустам, чтоб мой приказ
Откладывать не на день, а на час?
Да если бы со мною был мой меч,

Я голову Рустаму снес бы с плеч!
Схвати его. на виселицу вздерни!
Ни слова больше! Опостылел спор мне!”
И дрогнул Гив и шаху отвечал:

“Как? На Рустама руку ты подъял?”
Рассвирепел Кавус, насупил брови,
Привстал, как лютый лев, что жаждет крови.
От ярости, казалось, был он пьян,

В растерянность поверг он весь диван.
Вскричал: “Измена! Знаю я давно их!
Схвати их, Туе! Веди, повесь обоих”.
Ужасен в гневе был Кавус и дик.

Он весь пылал, как вспыхнувший тростник.
Туе встал, Рустама за руку схватил,
Всех дерзостью потряс и удивил.
Хотел он – ноли смущения и страха –

Рустама увести от гнева шаха.
Пред ним Рустам был как могучий слон – Так по руке ударил Туса он,
Что рухнул Туе у трона помертвелый.

Рустам через поверженное тело
Шагнул и шаху в ярости сказал:
“Зря на меня ты гневом воспылал!
Безумен ты, твои поступки дики,

Ты недостоин звания владыки!
Ведь я – Рустам, а кто такой – твой Туе?
Когда я в гневе – что мне шах Кавус?
Владыка, не к лицу тебе корона!

Ей лучше быть бы на хвосте дракона,
Чем на такой ничтожной голове!
Не веришь сам себе, так верь молве:
Ведь я тебя возвел на трон, когда ты

Стонал в оковах, гибелью объятый.
Не раз тебя от смерти я спасал, -И трон, и власть, и жизнь тебе я дал!
Все страны, от Египта до Ирана,

От степи Чина до Мазандерана,
Склоняются в пыли передо мной,
Перед моим мечом и булавой.
Благодари меня, что шахом стал ты!

Что ж на Рустама гневом воспылал ты?
Я – раб творца, тебе же я не раб!
Могучий на тебя идет Сухраб;
Коль ты такою силою владеешь,

Сам с ним сражайся, если ты сумеешь!
Вы больше не увидите меня,
В Иране не пробуду я ни дня.
Когда меня избрать хотели шахом

Богатыри, охваченные страхом,
Я даже не взглянул на шахский трон.
Был мной обычай древний соблюден.
А ведь – когда бы взял венец и власть я,

Ты б не имел величия и счастья.
Достоин я всего, что ты сказал! -Ты за добро сторицей мне воздал!
На этот трон возвел я Кей-Кубада, –

И такова от сына мне награда!
Но если бы для твоего отца
Мечом своим не добыл я венца,
С горы Альбурз Кубада не привез бы,

Его из небреженья не вознес бы -И ты величьем бы не обладал.
Ты б оскорблять Рустама не дерзал!
Когда ты сам вовлек в беду Иран,

Спасать я вас пришел в Мазандеран.
И там я Дива Белого убил,
И жизнь тебе и трон я возвратил.
Мой трон – седло, моя на поле слава,

Венец мой – шлем, весь мир моя держава.
Когда на вас туранец налетит,
Он никого из вас не пощадит…
Я ухожу, меня вы не ищите,

Пути спасенья сами находите!
Уйду. И впредь меня вам не видать,
Лежать вам в прахе здесь, а мне летать!”
На Рахша сел Рустам и прочь умчался,

На нем доспех от гнева разрывался.
У всех от скорби омрачился дух;
Они – лишь стадо, а Рустам – пастух.
Пришли к Гударзу, молвили: “Разбиты

Устои наши. Встань, Иран спаси ты!
Ступай ты к бесноватому царю, –
Пусть он поклонится богатырю.
Напомни кею плен Мазандерана,

Когда в цепях стенал он – шах Ирана.
И как Рустам царя от смерти спас,
И сколько мук он вынес из-за нас.
Потом, когда властитель бестолковый

В Хамаверане вновь попал в оковы –
Рустам ни перед кем не отступил, –
Владык в Хамаверане перебил,
Из плена вновь освободил Кавуса,

На трон Ирана возвратил Кавуса.
Коль смерть за это заслужил Рустам,
Куда ж деваться остается нам?
Иди! Беседуй с шахом терпеливо!

Восстановить должны мы мир счастливый.
Нам без Рустама счастья не видать,
Все бросить нам придется и бежать”.
И вот Гударз – Кашвада сын суровый –

Пришел в чертоги гневного хосрова.
Спросил он шаха: “О владыка мой,
В чем виноват Рустам перед тобой?
Ты растоптал сегодня щит Ирана,

Забыл ты ужасы Хамаверана.
Мазандеран ты, видно, позабыл!
Рустама ты смертельно оскорбил.
Впадать во гнев владыке недостойно,

Добро и зло решает шах спокойно.
Ушел Рустам. На нас идут войска,
Ведет их богатырская рука.
И нет у нас надежды ни единой,

И некого послать на исполина.
А Гаждахам богатырей своих
Всех знает, все он ведает о них.
Он пишет нам: “Безумье – бой с Сухрабом!

Пред ним и слон могучий будет слабым!”
Один Рустам его сразить бы мог,
Но он теперь, увы, от нас далек.
Лишь неразумный и, как вол, упрямый

Решиться мог бы оскорбить Рустама.
Ум просветленный должен шах иметь,
А не безумьем ярости гореть”.
Кавус Гударза выслушал спокойно.

Он понял – мудр и верен муж достойный.
“Все правильно сказал ты, – молвил шах. -Раскаиваюсь я в своих словах.
Скорее вслед Рустаму поспешите,

В его душе обиду потушите!
Вернется пусть! – скажите: “Как и встарь,
К тебе, Рустам, любовь питает царь!”
Гударз и с ним вожди от шаха прямо

Копей погнали по следам Рустама.
И там, где гасла темная заря,
Увидели в степи богатыря.
Они его настигли, окружили,

Сошли с коней и так его молили:
“Будь светел духом, разумом высок,
И мир весь у твоих да будет ног!
Пусть будет вся земля твоим престолом,

Венец тебе да будет нетяжелым!
Ты знаешь, – у царя рассудка нет,
Он в гневе натворил немало бед.
Вспылит, потом к раскаянью склонится…

С тобой, Рустам, он жаждет помириться.
Твоя обида на царя сильна,
Но, Тахамтан, не наша в том вина!
За что Иран бросаешь ты на муки?

И шах сейчас сидит, кусает руки…”
И дал им Тахамтан такой ответ:
“Теперь мне дела до Кавуса нет!
Седло мне – трон, одежда мне – кольчуга,

Венец мой – шлем, и нет средь вас мне друга.
Мне все равно – что прах, что Кавус-шах!
Как может он меня повергнуть в страх?
Я не прощу обиды: царь, видать,

По малоумшо забыл опять,
Как от врагов его освободил я,
Как жизнь ему и славу возвратил я.
Я сыт по горло! Что мне ваш Кавус?

Лишь светлого Яздана я боюсь”.
Умолк Рустам, Гударз премудрый снова,
Открыв уста, сказал такое слово:
“Как речь твою мы перескажем там, –

Что бросил, мол, Иран в беде Рустам?
В народе, в войске – всяк бы усомнился,
Не впрямь ли ты туранца устрашился?
А нас предупреждает Гаждахам,

Что от врага не ждать пощады нам.
Когда Рустам на бой пойти страшится,
У нас непоправимое свершится!
Тревога в войске и в стране царит,

Всяк о Сухрабе только говорит.
Не отвращайся в этот час от шаха,
Пусть он ничтожен, пусть он ниже праха,
Но ведь природный шах Ирана – он,

А корень наш и столп наш – кеев трон.
Как возликует враг наш, полный скверны,
Коль будет шах унижен правоверный!”
Так мужа наставлял Гударз-мудрец.

Рустам, подумав, молвил наконец:
“Я много ездил по земле широкой,
Я много знаю, вижу я далеко.
А если боя сердцем устрашусь,

Я от души и сердца отрекусь.
Ты знаешь сам: я незнаком со страхом, – Пусть благодарность неизвестна шахам!”
И Тахамтан обратно прискакал,

И гордо перед шахом он предстал.
Ему навстречу встал с престола шах
И молвил со слезами на глазах:
“Я нравом одарен непостоянным, –

Прости! Так, видно, суждено Язданом!..
Теперь перед напастями войны
Стеснился дух мой, словно серп луны.
Ты нам, Рустам, один теперь защита,

Опора наша, воин знаменитый!
Вседневно я, пред наступленьем сна,
Рустама славлю чашею вина.
О муж, забыта будет пусть обида!..

Пока мы вместе – выше мы Джамшида!
Мне в мире нужен только ты один, – Помощник, друг мой, мощный исполин!
Я ждал тебя. Ты запоздал дорогой,

А я вспылил… Прости, во имя бога!
В раскаянье, увидев твой уход,
Наполнить прахом я хотел свой рот!”
Рустам ему: “Весь мир – твоя обитель.
Мы – под тобою, ты – наш повелитель.

Средь слуг твоих – я твой слуга седой.
Но я достоин быть твоим слугой.
Владыка ты, я – подчиненный твой.
Приказывай! Велишь – пойду на бой”.

Царь молвил: “Как тобою я утешен!
Поход сегодня чересчур поспешен.
Мы лучше сядем нынче пировать!
Даст бог, – уж после будем воевать!”

Поставили столы среди айвана,
Подобные весне благоуханной.
Вельмож созвал и приближенных кей,
Рассыпал жемчуг милости своей.

Здоровье Тахамтана гости пили
И о великом прошлом говорили.
И вот жасминоликие пришли,
Под най и струны пляски завели.

Зажглись ночные на небе светила,
А пиру все конца не видно было.
Спать разошлись, когда густела мгла.
В чертогах только стража не спала.

Кавус собирает войска

Когда лучами солнце разорвало
Той ночи смоляное покрывало,
Восстал от сна и приказал Кавус,
Чтоб снаряжал слонов походных Туе.

Велел открыть сокровищницы недра
И одарил войска по-царски щедро.
Навьючили верблюдов и слонов
И сели воины на скакунов.

Сто тысяч было в шахском ополченье
Мужей могучих – грозных в нападенье.
А вскоре рать еще одна пришла
И тучей пыль над миром подняла.

Померкло небо от летящей пыли,
Копыта землю черную изрыли.
Гром барабанов огласил простор,
Колебля тяжкие подножья гор.

И так в походе войско напылило,
Что лик затмился вечного светила.
Лишь блеск щитов и копий на земле
Мерцал, как пламя, тускло в синей мгле.

И блеск убранств и шлемов золоченых,
И золото, и пурпур на знаменах
Струились, как червонная река,
Сквозь черные густые облака.

И так был шахских войск поток огромен,
Что стал зенит, как в день затменья, темен.
До крепости из глины и камней
Дошли войска и стали перед ней,

Копытами поля окрест изрыли,
На десять верст шатры вокруг разбили.
Со стен их стража видела вдали.
“Идет Иран”, – Сухрабу донесли.

И встал Сухраб, услыша весть такую,
И поднялся на башню крепостную.
И так Хуману он сказал, смеясь:
“Смотри, какая туча поднялась!..

Здесь наконец-то встретимся мы с шахом!”
Взглянул Хуман, вздохнул, исполнен страхом.
Сухраб воскликнул: “Полно, друг, вздыхать!
Сомненья прочь от сердца надо гнать.

Средь этих войск не вижу никого я,
Достойного меня на поле боя.
Я среди них не вижу мужа битв…
И не помогут им слова молитв!

Хоть велико иранских сил стеченье -Прославленного нет средь ополченья.
Я строй их ратный разорву, как цепь,
Рекой текущей станет эта степь”.

Сухраб душою светлой не смутился,
Он радостный с высоких стен спустился.
Сказал: “Эй, кравчий, принеси вина!
Сегодня пир, а завтра – пусть война”.

И в замке, за столом благоуханным,
Он сел с богатырями и Хуманом.

Рустам проникает в крепостьи убивает Жандараэма

Встал в поле, золотой парчой горя,
Шатер миродержавного царя.
Повсюду были войск шатры разбиты,
Шатрами были склоны гор покрыты.

Когда склонилось солнце в свой чертог
И полумесяц озарил восток,
В кафтане тигровом Рустам великий
Вошел в шатер иранского владыки.

“Позволь в разведку мне пойти на час,
Взглянуть, кто ополчается на нас.
Проверю – правда ль, бич грозит нам божий?
Каков их вождь и кто его вельможи?”

“Твори как знаешь! – отвечал хосров, -Лишь был бы невредим ты и здоров.
Ступай, да сохранит тебя предвечный,
О мой разумный друг чистосердечный!”

Надев одежду тюрков, Тахамтан
Пошел, в вечерний погрузясь туман.
Во тьме не узнан стражею ночною,
Проник он в крепость дверью потайною,

Вот так же – к стаду серн крадется лев;
Вошел в чертог, все тайно осмотрев,
И увидал, скрываясь за колонной,
Сухраба он на возвышенье трона.

Направо от него сидел Жанда,
Хуман премудрый – слева, как всегда.
Вокруг сидели – славный лев Барман
И мужи, что прославили Туран.

Огромен был Сухраб, как мощный слон,
Один он занимал просторный трон.
Подобны конским бедрам руки были,
Как кипарис, он – в свежести и силе –

Сиял красой за царственным столом,
Прекрасен ликом, схож с могучим львом.
Сто избранных вокруг него сидело, -Любой из них, как лев, бесстрашно смелый.

И пятьдесят проворных, верных слуг
Служили им и двигались вокруг.
Пирующие славу возгласили
Сухраба мощи, храбрости и силе.

В тени скрываясь, видел их Рустам
И слышал все, что говорили там.
Беседа шумно, весело текла.
Тут вышел Жаидаразм из-за стола.

Увидел за колонной Тахамтана,
Он знал в лицо всех витязей Турана.
“Ты кто? Пойдем-ка взглянем перед светом!”
И за руку схватил его при этом.

Рустам его по шее кулаком
Ударил – и Жанда упал ничком.
Не охнув, на пол замертво упал он,
Отвоевал навек, отпировал он.

Когда в начале жизненной весны
Сухраб собрался на стезю войны,
Мать льва-Сухраба – Тахмина – призвала
К себе Жанду и так ему сказала:

“Когда Рустам у нас гостил, тогда
Его в лицо ты видел, мой Жанда.
Будь спутником возлюбленного сына,
А я живу надеждою единой:

Когда он, жаждой подвигов дыша,
Войдет в Иран, ты, светлая душа,
Укажешь сыну, в поле пред сраженьем,
Отца, что ждет Сухраба с нетерпеньем”.

Сухраб за чашей вспомнил о Жанде
И у вельмож спросил: “А друг мой где?”
Пошли искать. И видят: за колонной
Ничком лежит он, кем-то умерщвленный.

Когда Сухраб об этом услыхал -Ему напиток сладкий горьким стал.
Вскочили гости в страхе и печали,
Пошли и Жандаразма увидали.

В слезах вернулись, говоря: “Беда!
О государь, увы, убит Жанда”.
И встал Сухраб, пошел туда, как дым,
Бедой над ними грянувшей томим.

Певцы сбежались, слуги со свечами.
“Вот он, – сказали, – мертвый перед нами”.
Сухраб был удивлен и огорчен,
Советников созвал ближайших он.

Сказал: “Извечный враг насторожен,
Готовьтесь к бою, позабудьте сон.
Забрался в стадо волк в полночном мраке,
Увидел: спят и люди и собаки,

Барана в стаде лучшего схватил
И подло, втихомолку, умертвил.
Мы завтра – помоги, владыка мира, -Утопчем степь для боевого пира!

Я за Жанду иранцам отомщу,
Я шаха на аркане притащу!”
И снова за столом он сел на ложе,
И воротились с ним его вельможи.

Сказал им лев-Сухраб: “О мудрецы,
Наставники, воители, бойцы,
Не стало старшего в беседе нашей…
Почтим же друга поминальной чашей!”

В свой стан вернулся той порой Рустам,
И первого он Гива встретил там.
Гив-богатырь в ту ночь стоял на страже.
Он думал, что идет лазутчик вражий.

Схватил он меч, принять готовясь бой,
И поднял крепкий щит над головой.
Увидев, что отважный обознался,
Рустам в ответ негромко рассмеялся.

По голосу Рустама страж узнал,
Сбежал к нему за укрепленный вал.
Спросил: “Эй, витязь, в битвах неуемный,
Куда один ходил ты ночью темной?”

Ответил Гиву Заля славный сын,
Как в стан Турана он ходил один,
Как он проник в твердыню вражьих сил,
Как Жандаразма тайно поразил.

Ответил Гив: “О лев, бесстрашно смелый!
Что без тебя мы все, Железнотелый?”
Оттуда к шаху Тахамтан пошел,
Подробный обо всем рассказ повел:

О пире, о Сухрабе-великане,
О дивном росте, о могучем стане:
“Нет, никогда не порождал Иран
Таких, как он! – добавил Тахамтан. –

И никогда такого исполина
Я не видал среди туранцев Чина.
Как будто это в прежней мощи сам
Возник передо мною всадник Сам!..”

Сказал, что там Жандой замечен был он,
Как насмерть кулаком его сразил он.
Был шах доволен, дать велел вина,
В беседе тайной ночь прошла без сна.

Сухраб спрашивает у Хаджира имена и
приметы предводителей Иранского войска

Как только солнце щит свой золотой
Приподняло над горною грядой,
Сухраб – в величье мощи, в блеске власти –
Сел на коня-любимца темной масти.

Индийским препоясанный мечом,
Блистая царским шлемом над челом,
С арканом на луке седла крутого,
Он выехал – нахмуренный сурово –

На некий холм, чтобы издалека
Все осмотреть иранские войска.
Он привести велел к себе Хаджира,
Сказал ему: “Среди явлений мира

Стреле не подобает кривизна,
Кривая, – в цель не попадет она.
Во всем всегда правдивым будь со мною,
И милостивым буду я с тобою.

Что б ни спросил я – правду говори,
Не изворачивайся, не хитри.
За ложь в расправе короток я буду,
За правду будешь чтим у нас повсюду.

За правду, – я клянусь светилом дня, –
Добра увидишь много от меня.
Счастливейшим ты будешь из счастливых,
Богатство дам, почет, рабынь красивых.

А если ты от истины уйдешь,
Темницу, муки, цепи обретешь”.
Хаджир ему сказал: “На все правдиво
Отвечу, что ни спросит царь счастливый,

Все расскажу я, что известно мне;
Душою чужд я лжи и кривизне.
Я жил и говорил всегда правдиво,
Поверь, что нет во мне и мысли лживой.

Душа достойных правдою сильна,
Мне ненавистна ложь и кривизна”.
Сказал Сухраб: “Средь вражеского стана
Ты мне укажешь витязей Ирана, –

Богатырей могучих и вельмож –
Гударза, Туса, Гива назовешь.
Покажешь мне Бахрама и Рустама,
Что ни спрошу, – на все ответишь прямо,

Но знай – за ложь сурова будет месть.
Утратишь все – и голову и честь!
Чей там шатер стоит, парчой блистая,
Полами холм высокий осеняя?

Сто боевых слонов пред ним. Смотри –
Синеет бирюзовый трон внутри.
Над ним сверкает желтое, как пламя,
Серпом луны украшенное знамя.

Чья это ставка, что простерлась вширь
Так царственно? Кто этот богатырь?”
Хаджнр ответил: “Это шах великий.
Богатырей, слонов и войск владыка”.

Спросил Сухраб: “Там справа на крыле
Толпится много войска в пыльной мгле,
Слоны ревут… Чей это там просторный
Средь гущи войск шатер раскинут черный?

Палаток белых ряд вокруг него,
Слоны и львы стоят вокруг него.
Над ним – слоном украшенное знамя,
Гонцы блестят расшитыми плащами.

На их конях попоны в серебре,
Кто отдыхает в черном том шатре?”
Хаджир ответил: “Со слоном на стяге –
Туе, предводитель войска, муж отваги.

Он родич падишаха, духом горд,
В бою, как слон, неустрашим и тверд”.
Сухраб спросил: “Чей тот шатер багряный
Блестит, как день, парчою златотканой?

Чье голубое знамя над шатром,
Все в жемчуге, украшенное львом?
Чья рать вокруг шатра стоит большая,
Кольчугами и копьями сверкая?

Скажи мне, как вождя того зовут,
Смотри, не покриви душою тут”.
Хаджир ответил: “Это – сын Кашвада,
Гударз, отец мой, щит наш и ограда.

С ним восемьдесят витязей-сынов,
Как восемьдесят тигров и слонов.
Пустыня перед ним полна покорства,
Лев с ним не выдержит единоборства”.

Сухраб спросил: “А чей там тешит взор
Из шелка изумрудного шатер?
Как трон, у входа золотое ложе,
Пред ним стоят иранские вельможи.

Звезда Кавы над тем шатром горит.
На троне в блеске царственном сидит
Могучий витязь. Средь мужей Ирана
Ни у кого нет плеч таких и стана.

Сидит – а выше на голову он
Стоящих, чьей толпой он окружен.
Конь перед ним едва ему по плечи,
Где ж конь такому витязю для сечи?

Я думаю, он на стезе войны
Неудержимей яростной волны.
Вокруг его шатра стоят слоны
Индийские, на бой снаряжены.

Я думаю, среди всего Ирана
Нет для него копья и нет аркана.
На знамени его – дракон и льва
Из золота литая голова.

Его я слышу голос, словно гром,
Кто этот воин? Расскажи о нем!”
И вся душа Сухрабова хотела
Услышать: “То Рустам Железнотелый!..”

Но иначе судил коварный мир, –
Трусливо правду утаил Хаджир.
Он думал: “Если все скажу я прямо,
Лев этот юный истребит Рустама.

Я скрою правду. Может быть, тогда
Иран минует страшная беда…”
Сказал Хаджир: “Приехал к нам из Чина
Посол, предстал к престолу властелина”,

“А как зовут его?” – Сухраб спросил,
Хаджир в ответ: “Я имя позабыл”.
Сухраб, чело нахмуривши сурово:
“Как звать его?” – спросил Хаджира снова.

Хаджир ответил: “О владыка львов,
О покоритель тигров и слонов!
Когда предстал он падишаха взору,
Я в Белый замок уезжал в ту пору.

Посла я видел, имя же его
До слуха не достигло моего”.
Сухрабу сердце сжала скорбь тисками,
Хотел он слово слышать о Рустаме.

И хоть отец в сиянии венца
Сидел пред ним – он не узнал отца.
Он жаждал слов: “Рустам перед тобою!”
Иное было суждено судьбою.

Все совершится, как предрешено,
Что от рожденья нам судьбой дано.
Под крыльями судьбины роковыми
И зрячие становятся слепыми.

Опять спросил Сухраб: “А это кто ж
Разбил шатер из кеевых вельмож?
Слоны стоят там, всадники хлопочут,
Карнаи там взывают и грохочут.

С изображеньем волка пышный стяг
Под свежим ветром веет в облаках.
На троне муж сидит, а перед троном
И счета нет почтительно склоненным.

Кто этот славный муж, откуда он,
Кто столь великой властью облечен?”
Хаджир ответил: “Это ставка Гива,
Он – сын Гударза, витязь горделивый.

Он столь высокой властью облечен,
Военачальник, нею близкий он,
Любимый зять Рустама Тахамтана,
Ему подобных нет в войсках Ирана”.

Спросил Сухраб: “А белый чей шатер
Там, на востоке, у подножья гор?
Пред ним, в парче румийской, муж могучий.
Вокруг войска теснятся, словно тучи,

Их шлемы словно белые цветы,
И серебром сверкают их щиты.
Парчой украшен белый свод шатровый,
И трон из кости перед ним слоновой.

И все его убранство – дня светлей.
Кто это – самый пышный из князей?”
Хаджир сказал: “То Фарибурз-воитель,
Сын падишаха, славный предводитель”.

Сказал Сухраб: “Венец ему к лицу,
А войско поклоняется венцу.
Все царственно в нем – платье, трон, обличье.
Подходит сыну шахскому величье.

Скажи теперь, кто в желтом том шатре?
Над ним – горя, как тучи на заре, –
Знамена алые и голубые
Полощутся, блестят значки цветные.

На шелке стяга булава видна,
На древке серебром горит луна.
Кто в том шатре? Ты назови мне имя
Богатыря меж львами боевыми!”

Хаджир сказал: “Зовут его Гураз,
Он храбростью прославлен среди нас.
Военачальник он из рода Гива,
Неутомимый, быстрый, прозорливый”.

Отца приметы лев-Сухраб искал,
Но правду от него Хаджир скрывал.
Что в мире смертного произволенье,
Где все предначертало провиденье,

Где тайным все венчается концом,
Заранее решенное творцом?
Отравлен миром, в муках ты изноешь,
Коль счастье в доме временном построишь

И у Хаджира вновь Сухраб спросил
О том, чье имя в сердце он носил.
О том шатре зеленом на вершине
Холма, о том могучем исполине.

Сказал Хаджир: “Мне нечего скрывать,
Тебе я клялся правду отвечать.
Посол из Чина он, – я полагаю…
А имени его я, шах, не знаю”.

“Ты не правдив со мной, – Сухраб сказал,-
Ведь ты Рустама мне не указал.
С войсками все иранские владыки
Здесь на виду, а где ж Рустам великий?

Как может в тайне оставаться тот,
Кого Иран защитником зовет?
Ведь если шах Ирана скажет слово
И тучей встанет воинство хосрова,

Не даст он знака в бой вступить войскам,
Пока не встанет впереди Рустам!”
И вновь открыл Хаджир уста ответа:
“Рустам могучий здесь, конечно, где-то.

Или в Забуле, у себя в горах,
Теперь ведь время пировать в садах”.
Сказал Сухраб: “А поведет их кто же?
Нет, это на Рустама не похоже.

Подумай сам: все вышли воевать,
А вождь Рустам уехал пировать?
Нет, не поверю я такому чуду,
Я много говорить с тобой не буду.

Рустама ты покажешь мне сейчас,
И будешь возвеличен ты у нас.
Тебя я высшей чести удостою,
Сокровищницы пред тобой раскрою.

А если тайну будешь ты скрывать,
Хитрить и предо мной бесстыдно лгать – .
То будет коротка с тобой расправа.
Сам выбирай: бесчестье или слава.

Когда мобед хосрову открывал
Премудрых тайну – он ему сказал:
“Несказанная истина таится,
Как жемчуг в перламутровой темнице.

И, только долгий плен покинув свой,
Она заблещет вечной красотой”.
Хаджир ему ответил: “Если сам
Захочет боя исполин Рустам,

Противоборца ищет он такого,
Что ломит палицей хребет слоновый.
Ты видел бы, каков он – Тахамтан, –
Его драконью шею, плечи, стан.

Ты видел бы, как демоны и дивы
Бегут, когда идет Рустам счастливый.
Он палицей скалу развеет в прах,
Он на войска один наводит страх.

Кто б ни искал с Рустамом поединка,
Растоптан был могучим, как былинка.
А пыль из-под копыт его коня,
Как туча, заслоняет солнце дня.

Ведь он владеет силой ста могучих,
Велик он, как утес, чье темя в тучах.
Когда душой он в битве разъярен,
Бегут пред ним и тигр, и лев, и слон.

Гора не устоит пред ним. Пустыня –
У ног его покорная рабыня.
От Рума по Китайский океан
Прославлен в мире воин Тахамтаи.

О юный шах, я искренен с тобой, –
С Рустамом грозным ты не рвись на бой!
Хоть видел ты мужей в степях Турана,
Хоть знаешь Афрасьяба и Хумапа,

Но всех тураыских витязей один
Развеет в пыль забульский исполин”.
И отвечал Сухраб вольнолюбивый:
“Я вижу – под звездою несчастливой

Гударз тебя отважный породил, –
Отца и братьев честь ты омрачил.
Где видел ты мужей? Где слышал топот
Коней в бою? Где взял ты ратный опыт?

Ты только о Рустаме говоришь,
Ты, как на бога, на него глядишь
Когда я встречусь с ним на поле боя,
Вся степь вскипит, как хлябище морское.

Тебе стихия пламени страшна,
Когда спокойно плещется волна.
Но океан зелеными валами
Затопит землю и погасит пламя.

И мрака ночи голова падет,
Лишь солнца меч пылающий блеснет”.
Смолк, отвернулся от него угрюмо
И загрустил Сухраб, объятый думой.

Хаджир подумал: “Если я скажу
Всю правду и Рустама покажу
Туранцу юному с могучей выей,
Тогда он соберет войска большие

И в бой погонит своего коня –
Он навсегда затмит нам солнце дня.
Могучий телом, яростный, упрямый –
Боюсь, что уничтожит он Рустама.

Кто выстоит против него из нас?
Рустам на бой с ним выйдет в грозный час.
А ведь учил мобед нас величавый:
“Чем жить в бесславье, лучше пасть со славой”.

Пусть буду я рукой его убит,
Но смерть моя Рустама сохранит.
Кто я? – восьмидесятый сын Гударза,
Я младший сын прославленного барса.

Пусть будет круг богатырей счастлив,
Пусть будет жив завоеватель Гив,
Пусть вечно не увянет мощь Бахрама,
Шедуша слава и звезда Руххама!

Пусть я умру, они же устоят
И за меня туранцам отомстят.
Что жизнь мне, коль Иран постигнут беды?
Я помню, как учили нас мобеды:

“Коль кипарис поднимет к небу стан,
То на кустарник не глядит фазан”.
И молвил он Сухрабу: “Ты упрямо
Меня расспрашиваешь про Рустама, –

Отколь такая ненависть к нему?
Зачем тебе он нужен, не пойму?
Зачем ты к неизвестному стремишься
И в гневе мне расправою грозишься?

А если хочешь голову мне снять –
Руби, не надо повода искать.
Не обольщай себя мечтой незрелой.
И если здесь Рустам Слоновотелый,

Поверь – он пред тобою устоит,
И сам тебя во прах он превратит”.

Нападение Сухраба
на шатер Кей-Кабуса

Как услыхал Сухраб ответ такой,
К Хаджиру повернулся он спиной.
Скрыл от него лицо свое сурово
И больше не сказал ему ни слова.

Ударил кисти тыльной стороной,
Сбил с ног его, в шатер вернулся свой.
Один там, ночи пасмурной угрюмей,
Он долго предавался некой думе.

И встал и препоясался на бой,
Снял с головы венец он золотой.
Надел взамен индийский шлем булатный,
Облек могучий стан кольчугой ратной.

Взял меч, копье и палицу свою,
Как тяжкий гром разящую в бою.
От ярости и гнева весь кипел он,
На скакуна играющего сел он

И, кажущийся мчащейся горой,
Как опьяненный слон, помчался в бой.
Пыль до луны, как облако, всклубил он –
Ворвался в средоточье вражьих сил он.

Как стадо ланей перед ярым львом,
Войска бежали пред богатырем.
Бежали храбрые пред закаленным
Копьем, в скопленье войска устремленным.

Щит поникал, роняла меч рука,
Страх обуял иранские войска.
Средь боя на совет сошлись вельможи,
Сказали: “Если он не Сам, то кто же?

Вежд на него без ужаса поднять
Нельзя!.. Кто ж битву может с ним принять?”
Тут загремел Сухраб, как гром небесный:
“Эй, Кей-Кавус, коварный шах бесчестный!

За все грехи ответишь ты сейчас!
Как чувствуешь себя ты в этот час?
Увижу я теперь не льва, а труса,
Когда метну аркан на Кей-Кавуса!

Как в ход пущу я меч свой и копье,
Я истреблю все воинство твое.
Когда лазутчик твой в наш стан прокрался,
Убил Жанду, – я солнцем дня поклялся,

Что перебью вас всех своим копьем,
А шаха на аркан возьму живьем.
Так что ж хвалился ты богатырями?
Где львы твои с могучими когтями?

Где Фарибурз, где Гив, Гударз и Туе,
Где славный лев – Рустам твой, Кей-Кавус?
Где богатырь Занга – любимец битвы?
Пусть выйдут! Не помогут им молитвы!

Что прячутся они? Пускай в бою
Покажут мощь хваленую свою!”
Умолк Сухраб. Мгновенья миновали.
В ответ иранцы в ужасе молчали.

Тут молча лев-Сухраб на холм взошел,
Где был шатер Кавуса и престол.
Ударил. Кольев семьдесят опорных
Свалил под грудою ковров узорных!

Карная рев над войском загремел,
Но шах Кавус собою овладел.
И возгласил: “Эй вы, столпы Ирана,
Скачите в стан Рустама Тахамтана!

Скажите: несказанна мощь его,
И выйти некому против него!
Не выстоит никто против удара
Туранца, кроме сына Зали-Зара”.

Помчался в стан Рустама старый Туе,
Все рассказал, что приказал Кавус.
Рустам в ответ: “Всегда, когда владыка
Меня зовет пред царственное лико, –

Я знаю – будет битва. Он всегда
Зовет меня туда, где ждет беда”.
Велел Рустам, чтоб Рахша оседлали,
Чтоб воины в готовности стояли.

Взглянул он в поле, видит: полем Гив
Куда-то скачет, густо напылив.
Вот взял Рустам седло из серебра.
Сказал Гургин: “Поторопись, пора!..”

Вот крепко подтянул Рустам подпругу,
А Туе помог надеть ему кольчугу.
Покамест сборы их в сраженье шли,
Они карнай услышали вдали.

И дрогнула душа у Тахамтана,
Сказал он: “Это битва Ахримана!
Поистине, в день Страшного суда
Не над одной душой висит беда!..”

Тут поясом злаченым Тахамтан
Свой препоясал тигровый кафтан.
На Рахша сел Рустам и в путь собрался.
В шатре с войсками Завара остался.

Сказал Рустам: “Здесь будешь ты внимать
Нам издали, как любящая мать”.
И понесли знамена пред Рустамом,
Свирепым в гневе и в бою упрямым.

Когда Сухраба увидал Рустам,
Он дрогнул духом: “Впрямь – он воин Сам,
Ни у кого не видел столь широкой
В плечах я мощи, выи столь жестокой…”

Сказал Рустам Сухрабу: “Отойдем,
В открытом поле ратный спор начнем”.
Услыша слово честное такое,
Отъехал в степь Сухраб, взыскуя боя.

Потер ладони он, оружье взял
И так Рустаму весело сказал:
“Поедем, муж! И пусть толкуют люди
О нашем ратоборстве, как о чуде.

Иранцев и туранцев не возьмем,
Мы в поле выедем с тобой вдвоем”.
Любуясь, как Сухраб взирает гордо,
Как на коне своем сидит он твердо,

Рустам сказал: “О юный витязь мой,
Над этой степью, хладной и сухой,
Как нынче тепел ветерок весенний!..
Я много на веку видал сражений.

Я не людей – драконов убивал,
И поражений в битве я не знал.
Чудовищ Нила клал я на лопатки,
Ты поглядишь – каков я буду в схватке.

В ущельях снежных гор, в волнах морей,
Разил я дивов – не богатырей.
Мне звезд поток – свидетель неизменный,
Что мужеством потряс я круг вселенной.

И сколько видели боев моих, –
Не меньше числят и пиров моих.
К тебе во мне вдруг жалость возгорелась,
Мне убивать тебя бы не хотелось.

Таких, как ты, не порождал Туран,
Тебе подобных не видал Иран.
В тебе мне солнце новое явилось!”
Сухраба сердце тут к нему склонилось.

Сказал Рустаму: “Молви правду мне
До основанья о твоей родне.
Скажи мне о Дастане и о Саме,
Порадуй сердце добрыми словами!

Мне кажется, что предо мной Рустам,
Заль-Зара сын, чей предок был Нейрам”,
Рустам сказал: “Ты видишь не Рустама,
Я не из рода Сама и Нейрама.

Рустам ведь богатырь, Ирана свет,
А у меня венца и трона нет”.
И от души Сухраба отлетела
Надежда, будто солнце потемнело.

Он молча в руку взял свое копье,
Хоть вспомнил мать и все слова ее.