Абулькасим Фирдоуси (940 – 1025)

   Абулькасим Фирдоуси персидско-таджикский поэт, автор гениальной эпопеи “Шах-наме”, в которой поэтически обработаны сказания иранского героического эпоса. В творении Фирдоуси нашли отражение не столько взгляды феодальной знати, сколько чаяния тружеников и простых людей с их наивной верой в справедливого царя. Произведения Фирдоуси были призывом к иранским народам объединиться ради отражения опасности вторжения в страну иноземных захватчиков.

Гюзальян Л. Т. и Дьяконов М. М.
Рукописи «Шах-намэ» в ленинградских собраниях, изд. Акад. наук СССР, Л.
1934

Из “Шах=Наме”
Речь в похвалу разуму

Теперь, о мудрец, подобает облечь
Достоинство разума в слово и речь.
Поведай, что мысли твои сберегли,
И внемлющим истине слух утоли.
Из высших даров, что дарует Изед,

Нет выше, чем разум, прекраснее нет.
Венец властелина державного он.
Краса повелителя славного он.
Бессмертно живущим его назови,
Единственно сущим его назови.

Он гонит от сердца унынье и страх,
Он за руку водит в обоих мирах.
От разума счастье твое и беда,
От разума прибыль твоя и нужда.
Он мрачен, и ясный душой человек

Веселым, как прежде, не будет вовек.
Так молвил разумный и доблестный муж,
Чья речь насыщенье для праведных душ:
“Кто разум не выбрал водителем, тот
Поступками сердце свое изорвет.

Разумный глупцом называет его.
И свой, как чужого, встречает его”.
В обоих мирах драгоценен ты им.
Кто разум разбил, тот в колодках томим.
Он – око души; оглянися во мгле:

Без ока нерадостно жить на земле.
В творениях первым его напиши.
Хвала ему вечно – он сторож души.
Хвала языку, и глазам, и ушам,
Ведущим и злое и доброе к нам.

Кто разум и душу прославить дерзнет?
И если дерзну я, чье ухо поймет?
О мудрый, не надо поэтому слов.
Поведай нам лучше начало миров.
Верховным создателем ты сотворен

И в явном и в тайном равно умудрен.
Пусть разум твои направляет дела;
Он душу твою не допустит до зла.
По слову изведавших путь избери,
Ходи по вселенной, с людьми говори.

Какую б науку твой ум ни постиг,
Покоя в ученье не знай ни на миг.
Но, ветви увидев, поймешь все равно,
Что знанью до корня дойти не дано.

Джавад Нурбахш

   Джавад Нурбахш родился в 1926 году в городе Кермане (Иран). Он учился на медицинском факультете Тегеранского университета и в 1952 году получил диплом врача. В 1962 году его пригласили в аспирантуру Сорбонны в Париж. Позднее он вернулся в Тегеран, где завершил свое образование в области психиатрии. Вплоть до 1977 года д-р Джавад Нурбахш был профессором Тегеранского университета.

Джавад Нурбахш
Из реки речений
2004

Тайны Любви

Что лучшего желать? Луна на небосводе,
Ушли печаль, и боль, и жжение вины.
В чертогах Друга мы, дань отдаем свободе – Беспечно пьем вино и в прах разорены.
“Неужто ты меня подвергнешь снова пыткам?” -Я задаю вопрос и Друга жду вердикт.
Он отвечает мне с знакомою улыбкой,
Что испытаний бездна предстоит,
Что слез моих никто здесь не услышит,
И не поможет тяжкий вздох и стон,
И не дождаться в откровеньях передышки
В краю, где царствует Любви Закон.
Вхожу в таверну средь руин печальных,
Правитель и бедняк целуют здесь порог…
Нурбахш, остановись! Ты разглашаешь тайныЛюбви! Для них еще не вышел срок!
Мы тайнами уже давно по горло сыты,
Где есть Любовь, всё явно и открыто.

Спор

Прошлой ночью в приступе безумья
Мне сдержаться не хватило сил,
Всякое забыв благоразумье,
Сердце я в неистовстве спросил:
“Выбрало ль ты веру иль неверье?
Дай мне ясный и простой ответ!”
Но со мной вступило сердце в пренья:
“Выбор там, где Богу места нет”.
“Сердце, ты мой друг иль посторонний?” -Я спросил, скрывая свой испуг.
Сердце мне ответило с иронией:
“Тот, кто всем чужой – мой лучший друг”.
“Знать хочу я тайну единенья,
О любви со мной поговори”.
Но в ответ услышал: “Все сомненья
Без остатка в покаянье раствори”.
“В чем ты, сердце, черпаешь поддержку?
Хлеб насущный кто тебе дает?”
Сердце мне ответило с усмешкой:
“Попрошаек Бог не признает”.
“Но скажи хотя бы, был ли долгим
Путь, ведущий в Господа чертоги?”
Голос сердца стал чужим и колким:
“Вечный – коль рассчитывать на ноги”.
“Тайны тела и души тебе открыты?” – Я спросил, и голос мой дрожал.
“Мне заботы нет, чтоб тело было сыто,
И не интересна мне душа”.
“А когда ты растворилось в Боге,
Зренье новое ты, сердце, обрело?”Был ответ решительным и строгим:
“Самости там места не дано”.
“Божья на тебя излилась милость?
Благодать Его всегда с тобой?”
Сердце искренно вопросу удивилось:
“Что у нас за разговор пустой?”
“Стало ль ты в конце концов свободным,Идолопоклонство позабыв?”
“Личные желания бесплодны.
Идол там, где мы лелеем их”.
“Привели ль дела твои в порядок
Близость к Богу, Его воля и покой?”
Голос сердца кроток стал и мягок:
“Все разрушено его рукой”.
“Ну, ответь, хоть мною ты довольно?” -Свой я сердцу выразил укор.
“Ах, Нурбахш, из-за тебя невольно
Я ввязалось в этот праздный спор”

Мохаммед Джеляледдин Румийский
(1207 – 1273)

   Мохаммед Джеляледдин Румийский величайший мистический, суфийский поэт Персии и всего мусульманского мира. Более чем другие поэты, Руми подчеркивал динамический характер любви: она заставляет океан закипать, подобно воде в котле (14, 5:2735); этот образ встречается постоянно. Любовь — это сила, которая все изменяет к лучшему, все очищает и всему дает движущий импульс.

С.Северцев
Великое Древо, Издательство “Наука”, Главная редакция восточной литературы, Москва.
1984

Что вера пред твоим неверьем?
Пред птицей феникс – муха иль комар.
Да, вера-как вода бессмертья, неверье-черная земля.
Но вера и неверье-мусор для твоего огня…
Пусть вера – свечка, а неверье – ночь.
При виде солнца говорит неверье:
“Мы, вера, больше не нужны. Пойдем-ка прочь!”
Пусть вера – конь религии. Но в конях нужды нет
Тому, чей путь-любовь, тому, чья скорость-свет.
Тому, кто с головы до ног по самой сути – новь.

***

Я наполнен Тобой до краев, все в себе сокруша.
Ты – мой мозг, моя кровь, моя плоть и душа.
Нету места для веры во мне, для неверия нет,
Все моё существо – Твой пронзающий свет.

***

Прошлой ночью я узнал, как стать возлюбленным Бога,
Жить в этом мире, не называя ничего своим.
Я заглянул в себя,и красота моей собственной пустотынаполняла меня до рассвета.
Она окружила меня, подобно рубиновым копям.
Ее цвет одел меня в красный шелк.
В пещере моей души
Я услышал голос возлюбленного, восклицающий:
“Пей прямо сейчас! Пей прямо сейчас!” -Я глотнул и увидел безбрежный океан – Волна за волной ласкали мою душу.
Возлюбленные Бога танцевали вокруги хоровод их шаговстановился огненным ожерельем у меня на шее.
Небеса призывают меня своими дождями и громом -сто тысяч восклицаний,однако я не слышу их…
Всё, что я слышу, – это зов моего Возлюбленного.

Саади Муслихиддин

   Персидский поэт и писатель. Всю свою жизнь он странствовал по мусульманскому миру, был в плену у франков и возвратился к себе на родину в Шираз уже пожилым человеком. В 1257 он опубликовал сборник стихов “Бустан” (“Место сладких запахов”), а в 1258 написал произведение “Гулистан” (“Розовый сад”), где проза перемежается с поэзией. Его стихи полны доброты, юмора и скрытого символизма, часто в них он зашифровывал описание тех состояний, которые испытывает мистик на своем пути.

   Полное имя – Мушрифаддин ибн Муслихаддин Абдулла. Годы жизни между 1203–1210 – 1292. В течение почти тридцати лет, с 1226 по 1255, он путешествовал по всем странам ислама, от Индии до Марокко, какое-то время был пленником крестоносцев в Триполи. Плодовитый автор, творивший на арабском и персидском, Саади знаменит главным образом двумя небольшими книгами, написанными в 1257 и 1258. Авторство третьей, Панднаме (Книга наставлений), сомнительно. Первая книга, Бустан (Плодовый сад), является сборником стихотворений на этические темы; вторая, Гулистан (Розовый сад), разделена на восемь глав, каждая из которых представляет один из аспектов житейской мудрости. В отличие от броской выразительности других персидских поэтов, с их склонностью либо к мистицизму и отказу от мирского, либо к скептицизму и гедонизму, миросозерцание Саади, отразившееся в его творчестве, укрощено здравым смыслом: он проповедует меру во всем, признавая ценность земных благ, коими следует наслаждаться именно потому, что они преходящи, и с глубоким сочувствием относясь к ближним. Эти особенности, наряду с общечеловеческим характером его творений (следствие страннического опыта, на который он часто ссылается), а также изящество стиля объясняют необычайную популярность Бустана и Гулистана на Востоке и их огромное влияние на тюркскую и индийскую литературу. Саади стал первым персидским поэтом, которого еще в 17 в. узнали на Западе.

С.Северцев
Великое Древо, Издательство “Наука”, Главная редакция восточной литературы, Москва.
1984

Из “Гулистана”

* * *

Все племя Адамово – тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек, – Так скажут ли люди, что ты человек?

* * *

В безводной пустыне и жемчуг с ракушкой
Кажутся ценностью равной, единой.
Не все ли равно им, дороги не знающим,
Кисет у них с золотом или же с глиной?

Кыта

* * *

Если в рай после смерти меня поведут без тебя, – Я закрою глаза, чтобы светлого рая не видеть.
Ведь в раю без тебя мне придется сгорать, как в аду,
Нет, Аллах не захочет меня так жестоко обидеть!

* * *

Тысячекратно идолопоклонник лобзает изваянье бога.
Его кумир гранитный безответен – ни блага от него, ни зла.
А ты не изваяние из камня. Но тверже, холодней, чем камень.
Ведь целовать тебя тысячекратно ты мне позволить бы могла.

Санаи Абу-ль-Маджд Мадждуд ибн Адам

   Санаи персидский и таджикский поэт. Зачинатель жанра дидактической религиозной поэмы, в которой изложение догматов сопровождается притчами, историческими и бытовыми анекдотами. Примерно до 40 лет С. жил в различных городах Хорасана и писал панегирические и гедонистические произведения (стихи, поэма “Балхская былина”, около 1105). Обратившись к религии, написал поэму “Странствие рабов к месту возврата”. В 1125 вернулся в Газну. В 1131 создал своё главное сочинение – религиозно-дидактическую поэму “Сад истин”

Бертельс Е.Э
История персидско-таджикской литературы, М.
1960

Огороженный стеной сад Истины”
(Хадиката’л-Хакикат)
Отрывок

* * *

Прозревшая душа увидит
нелепость воздавания хвалы
кому-либо, кроме Создателя.
“Я” человека – прислужник в Его караване;
Рассудок – новичок в Его медресе.
Что есть разум в этом караван-сарае,
Как не скомканный свиток,
Начертанный Божьей рукой?
Если б Он не показал себя,
Как бы мы о Нем узнали?
Если б Он не указал нам путь,
Как могли бы мы Его постичь?
Пытались мы умом к Нему пробиться, – Из этого ничего не вышло.
Но как только оставили эти попытки, – Более не оставалось препятствий.
По доброте своей Он нам себя явил,
А иначе – как бы мы о Нем узнали?
Разум нас довел до двери,
Но впустило внутрь – Божье присутствие.
Но как же ты сумеешь узнать Его,
Коли не можешь узнать самого себя?

* * *

Один это один – не больше и не меньше;
источник заблуждений – в двойственности:
единство не знает заблуждений.
У места нету места – так откуда ж
взяться месту для того, кто место создал?
и взяться небесам для того, кто их сотворил?
Он сказал:
” Я был потаенным сокровищем.
Творенье было создано,
чтобы узнать меня”.
Коли то, что ищешь ты, не существует
в каком-то месте, почему, скажи мне,
ты предлагаешь туда отправиться пешком?
Путь, по которому странствовать
должна твоя душа, пролегает
в полировке зеркала сердца.
Не мятежом и противоборством ты очистишь
сердце от ржавчины безверия и лицемерья.
Сердце полируется служением
и чистотою веры.
Если ты хочешь, чтобы зеркало отразило лик,
держи его прямо и полируй до блеска.
Хотя солнце и не скупится на свет,
Если глядишь на него сквозь дымку,
Оно похоже на стекло.
Создание, что краше ангела, когда отражено
поверхностью кинжала, кажется подобным бесу.
Твой кинжал никогда не отличит ложь от истины
и зеркалом не сможет послужить.
Так лучше искать свой образ в сердце,
а не в смертном прахе. Освободись от тех цепей,
которыми себя сковал, ибо
твоя свобода – в избавлении от праха.
Тело темно, а сердце сияет ярко.
Тело – всего лишь почва, а сердце – цветущий сад.

* * *

Ты отправляешься к Богу во всей своей гордыне – Так как же Он услышит, когда ты его зовешь?
Пусть твоя молитва будет свободна от самости,
Пока она запачкана самостью, Он не слышит ее.
То, что язык произносит в беспомощном волнении, – Посыльный от этого мира к Творцу.
Когда твоя беспомощность отправляет посыльного,
на твою мольбу “О, Господи” в ответ раздается – “Я здесь!”

* * *

Ты слышал рассказ, уже ведомый миром, -Как женщина раз поступила с эмиром,
С покойным Ямином Махмудом самим,
Что был за щедроты по праву хвалим?
Так дерзостно было ее поведенье,
Что палец Махмуд прикусил в удивленье!
Наместник, в Баварде бесчинства творя,
Обидел вдовицу вдали от царя:
Ограбил старуху, без денег , без пищи
Оставил рыдать в разоренном жилище.
О том, как старуха пустилась в Газну,
Я ныне правдивую повесть начну.
Пришла она к шаху. Упав у порога,
Вдова призвала всемогущего бога
В свидетели, как и жилье и тряпье -Все отнял наместник, губитель ее.
И шах, восседавший на троне высоком,
На скорбную глянул сочувственным оком.
Сказал он: “Немедля ей грамоту дать,
Пусть в доме своем водворится опять!”
С напутственной грамотой мудрого шаха
Вдовица в Бавард возвратилась без страха.
Наместник, напрягши злокозненный ум,
Решил: “Поступлю я, как древле Судум.
Оставлю вдову без пожитков и крова, -Уж, верно, в Газну не отправится снова!
Хоть в грамоте сказано: “Все ей вернуть” – Приказ обойти ухитрюсь как-нибудь”.
Он знать не хотел ни аллаха, ни шаха,
Вдове не вернул он и горсточки праха.
Старуха же снова в Газну побрела.
Послушай, какие свершились дела:
Там шаху все снова она рассказала
И плакала горько средь тронного зала.
Злодея кляла и, смятенья полна,
У шаха зашиты просила она.
Шах вымолвил: “Грамоту дать ей вторую!
Я правым всегда милосердье дарую”.
Вдова же: “Носить надоела мне их, -Правитель не слушает грамот твоих!”
Но шаховы уши тут сделались глухи, -Не вник он в слова оскорбленной старухи.
Сказал он: “Дать грамоту – дело мое, -Правитель обязан послушать ее.
Коль тот, в Абиварде, нас слушать не хочет
И волю властителя дерзко порочит, -Ну, что же, кричи! Сыпь на голову прах!
Я толку не вижу в бессвязных речах!”
“Нет, шах мой! – старуха сказала сурово. -Коль раб презирает властителя слово,
Не я буду сыпать на голову прах,
Пусть голову прахом осыплет мой шах.
Скорбеть и рыдать господину пристало,
Коль раб его слов не страшится нимало!”
И шах услыхал, что сказала вдова,
И сам осудил он свои же слова.
Сказал он вдове: “Мир да будет меж нами!
Правдивыми был я разгневан словами.
Поистине в прахе моя голова,
Права, ты старуха, стократно права!
Кто хочет быть первым в обширной державе, -На дерзостных слуг полагаться не вправе!”

   (Бавард – город в Хорасане, развалины которого находятся в Туркменистане; Абивард – второе название города Бавард. Газна – город в Афганистане, в средние века был столицей державы Газневидов.)

* * *

Весною поехал в охотничий стан
Махмуд – многославный забульский султан.
Старуха к нему обратилась несмело, –
От дыма лишений лицо почернело.

Свирепо насилье, жесток произвол!
Разорвано платье по самый подол.
Сказала: “Ты, царь, справедливостью славный,
Так будь справедлив и к старухе бесправной”.
Подъехал прогнать ее телохранитель,

Однако его отстранил повелитель.
Сказал, возвышаясь на белом коне:
“Поведай печаль свою, женщина, мне.
Султану даны справедливость и сила,

Скажи, чья рука тебе зло учинила”.
Из глаз у вдовы, в ее горе глубоком,
Горючие слезы струились потоком.
И молвила старая: “Бедствую я,

Убого живу – помогают друзья.
Двух дочек имею да малого сына,
Отца их сгубила лихая година.
А голод не стерпишь, нужна и одежа, –

На нищенку вовсе я стала похожа.
Гну спину над пажитью в дни урожая,
Колосья пшеницы и проса сбирая.
Истаяла я от вседневных забот.

Не скажешь: старуха в довольстве живет.
Что ж гонишь меня, словно кара господня?
Ведь завтра наступит вослед за сегодня!
Доколь угнетать подчиненных своих!

Доколь отнимать достоянье у них!
Была целый месяц работать я рада
В саду богатея за горсть винограда.
Вчера, в день расплаты, с веселой душой

Взяла виноград заработанный свой.
Вдруг вижу – пять воинов ждут у дороги:
“Эй, стой!” – подкосились усталые ноги.
Один забирает весь мой виноград,

Рыдая, тяну я корзинку назад.
Другой, угрожая расправой короткой,
Чтоб я не кричала, стегнул меня плеткой,
Сказал: “Я султана Махмуда слуга!

Смирись и молчи, коли жизнь дорога.
Попробуй султана слезами растрогай!
Ступай, побирушка, своею дорогой!”
Пришлось ради жизни мне губы замкнуть.

Охоты твоей разузнала я путь.
Тебя здесь полдня ожидала я, стоя, –
И гневное сердце не знало покоя.
Теперь, когда знаешь про злобных людей,

Ты бойся горячей молитвы моей!
Коль мне, беззащитной, не дашь ты управы, –
Пожалуюсь господу силы и славы!
Ведь стон угнетенного в утренний час

И стрел и кинжала острее для нас.
В час утра молитва и плач угнетенных,
Стенанья печальные крова лишенных
И тысяче воинов сломят хребты!

О, бойся насилья, слуга правоты!
Коль с бедной старухой поступишь неправо,
Тебе опостылит твоя же держава.
Другому ты царству отдашь под конец,

Другому наденут твой царский венец!
Пусть воин, о царь, – мой злодей и грабитель,-
В день судный ответишь и ты, повелитель!”
Махмуд, потрясенный, поник недвижим,

И молча старуха стояла пред ним.
И молвил султан величавый, рыдая:
“На что нам и жизнь и держава такая,
Коль женщине днем, на проезжем пути,

Домой виноград не дают донести?
День судный придет – за деяния эти,
Как всякий на свете, я буду в ответе.
Старуха окажется шаху врагом, –

Как встану из мертвых при грузе таком?
Отвергнув ее, обрету ли спасенье?
Не буду ль печален я в день воскресенья?”
Старухе сказал: “Подойди ко мне ближе!

Всего, что захочешь, проси! Говори же!”
Старуха в ответ: “Подари мне хоть клад, –
Обиды моей не возьмешь ты назад!
Правитель живет для закона и права,
Иначе на что нам такая держава!”